От дела не отрывать! - Чудомир

— Незачем, незачем, будешь сидеть как сейчас на тахте, и я нарисую тебя по пояс. Ну, начали!

— Постой, постой, парень, не начинай! Во сколько такая карточка обойдется?

— Пустяки, дедушка хаджи, мы с Пантелеем договоримся. Дорого не возьму — около двух тысяч левов…

— Ууу! Да ты что, милок! Твой папаша за триста грошей мне весь дом с двумя львами расписал, да еще повозку!

— Тогда все было дешево, а теперь материалы подорожали. Краски аж из Германии выписываем, да и холст специальный.

— Какой там специальный, парень, разве я не вижу сзади, что это мешковина обнакновенная! Я ее целыми штуками покупал! В подвале у меня двести мешков для лепестков лежат из такого холста. А отец твой сам растирал краски на камне и покупал их здесь. Ты говоришь, краски масляные; какое же это в них масло такое?

— Дорогие они, дедушка хаджи, а масляные потому, что на олифе.

— Брось, брось, слушать не хочу!.. Пантелей, а Пантелей, иди сюда! Ты что, из Тунджи тысячные бумажки черпаешь, коль раздаешь их кому надо и не надо? Что это еще за мотовство? За один портрет, и не целый, а до поясницы, — две тысячи. Добро бы на миткале или на чем-нибудь получше, а то — на мешковине! Бросьте болтать, думаете, я из ума выжил? Да если б я узнал, что трижды к вечеру умру, все равно столько не дал бы. Эти окаянные бумажки нелегко достаются. Вздорное дело затеяли! Не бывать этому! Не бывать!

— Но, папаша…

— Никаких папаш-мамаш знать не хочу! Убирайтесь с глаз долой! А ты, паренек, собирай свои причиндалы, не нужно мне от вас ни портрета, ни привета! Нашли время для таких затей, мошенники! Когда дела поправятся да олифа подешевеет, тогда еще подумаем! А если за мешковиной дело станет — меня проси. Дам, сколько надо.

У художника даже крылья галстука обвисли, он собрал мольберт, коробку с красками, распрощался и вышел. Когда он шел широким хозяйским двором, на котором играли внучата старика, из окна высунулась лысая голова и знакомый хриплый голос грозно зашипел:

— Койчо, а Койчо, разбойник эдакий, ты опять напялил новые помочи? Сто раз тебе говорил надевать их только по праздникам, а в будни подпоясывай старый братов ремень. Разорители! Эх, по миру меня пустите, ослы безголовые!

ДУДУН

Настоящее его имя Доне Дудунков, но оно в ходу, так сказать, по праздникам, а в будни все зовут его попросту — Дудун. Лавка у него на самом видном месте в торговых рядах и выходит сразу на две улицы. Бакалея, сами понимаете, — перец, сахар, керосин, смальц, — но принеси ему разбитое стекло, Дудун отрежет новое; живот у тебя заболит — мятной настойки накапает; если зуб заноет, положит в дупло нашатыря, чтоб никогда больше не болел, и даже за божьим деревом опять-таки к нему пойдешь.

Когда-то он был подручным на складе крупных торговцев Кумбилевых. Пять лет перетаскивал железо, гвозди, катал полные бочки, носил на спине ящики и всего-то за триста грошей в год, харчи и пару обуви, но зато успел войти в доверие. А как вошел, подобрался к ящику с деньгами и повадился прикарманивать по леву, по два — прибавлять себе жалованье. Короче говоря, сначала он свое жалованье удвоил, потом утроил, а когда хозяева его прогнали, не прошло и трех месяцев, как он открыл собственную лавку. Открыл лавку, завалил полки товаром, навел порядок людям на загляденье и стал человеком видным и уважаемым. Тридцать лет с тех пор прошло, но он хорошо помнит, с чего начинал, — сам убирает, сам ведет счеты, отпускает товар и подручного не берет, чтоб не приобрести компаньона по ящику с деньгами.

А так-то он человек общительный, в политике разбирается, интересуется, одним словом, но жмот из жмотов, — монетки на газету не потратит.

Вечером закрывает лавку в одно время с соседом, хозяином кофейни, Костой Кафеджией. Примерно в это же время Жека приносит Косте газеты, и тот берет их с собой, чтобы почитать дома про то да се, а утром приносит их в кофейню.

— Коста, милок, — как-то сказал ему Дудун, — дай мне газетку, почитаю вечерком перед сном. Утром раненько я тебе ее верну. Я, — говорит, — плоховато вижу. Только то, что крупными буквами, почитаю… Сохраню тебе газетку, — говорит, — и чистенькой верну.

Дал ему Коста газету, и с тех пор так и пошло — стал у него Дудун постоянным подписчиком, а сам газеты ни разу не купил.

И хоть бы коммерцию Косте поддержал, заказал бы когда-нибудь кофе или чай — ничего подобного, браток! Ничего! Ни на стотинку![3]

Утром откроет лавку, понесет газету и вертит в руках старый почернелый солдатский котелок, завалявшийся еще с войны. Отдаст газету, подсунет Косте котелок и заквохчет:

— Коста, милок, капни мне немножко теплой водички из чайничка — хочу кошке хлебца накрошить, а то она дня три отлеживается на вениках, как бы не расхворалась.

Нальет ему Коста кипятку, Дудун шмыгнет к себе в лавку, накрошит в котелок черствого хлеба, соберет по банкам крошки брынзы, сделает себе похлебку и уплетает за обе щеки, а кошка только посматривает издалека и облизывается.

Коста Кафеджия знает, что за кошка хлебает из котелка, да и все вокруг знают, но кто осмелится сказать что-нибудь Дудуну в глаза!

У Дудуна денег, что у собаки блох; он и под проценты дает, а Коста по уши увяз в долгах. За сахаром, за перцем, за керосином и смальцем — все к Дудуну ходит, все в долг берет и никак не может расплатиться!

Иной раз накипит у Косты, соберется он с духом и обиняком подденет соседа:

— Туго мне приходится, дядя Донё-о-о-о, ох, туго! Один попьет кофе и не заплатит, другой нахлебается чаю и — как угорь сквозь пальцы — проскользнет за дверь, третьему горячей воды подавай… Один требует — дай огоньку! Другой — дай газетку! А о семье моей кто будет заботиться, кто будет за меня долги платить, я и придумать не могу.

А Дудун на это однажды прокашлялся и сказал:

— Экономия нужна, парень! Экономия! В ней спасение! В ней корень! А тебе все хочется на широкую ногу жить. Любишь транжирить. Вот смотрю я на тебя позавчера из окошка — ты чай пьешь. С хлебом, правда, пьешь, завтракаешь, так сказать, но ведь и одним хлебцем можно обойтись. Особенно если посолить. Еще как! Можно и без чаю. Давно, когда