Юрьевская прорубь - Юрий Петрович Вронский

Мартин подумал и снова спросил:

– А как же Трифон узнает от голубя, что нужно? Ведь говорить-то голубь не умеет.

– Ну, это проще простого, – ответил Николка. – Если посылаешь голубя с вестью, берёшь стебло́ от какого-нибудь большого пера, прячешь в него свёрнутую грамотку, привязываешь стебло к голубиному хвосту и пускаешь гонца на волю!

Мартин помолчал, как бы следуя мысленно за полётом голубя, и вздохнул:

– Здо́рово!.. Мне бы голубей!

Николка откликнулся:

– А что ж? Заведи! Я тебе для начала и пару птенцов подберу каких получше. Вот эти, что летают, сизые, – это ведь всё гонцы! Их тоже берут во Псков, когда надо. Или возьми «чистых» – эти зимние: зиму до страсти любят!

– Дедушка не позволит, – печально сказал Мартин. – Мне ничего не позволяют…

Николке стало жаль друга. Не зная, чем его утешить, он предложил:

– Давай подымем сейчас всех голубей в небо и полюбуемся на них?

– Нет, мне пора идти, – ответил Мартин, – я уж и так… Хорошо тут у тебя, Николка, век бы не уходил! А дома… – И Мартин умолк, не договорив.

– Эх, жизнь твоя! – с сердцем сказал Николка. – Не позавидуешь и богатству!

Глава седьмая

Трифонова лампада

Мартину не сошло с рук, что он так долго пропадал и не выучил заданного псалма. До розги дело, правда, не дошло, но дедушка объявил, что Мартин две недели не будет выходить из дому, а посвятит это время спасению своей души, которой, без сомнения, пытается завладеть дьявол. Мартин горячо возблагодарил Бога за то, что дедушкины подозрения пали на дьявола. Он не мог без содрогания подумать, что бы было, если бы дедушка узнал, что у его внука появился друг в Русском конце!

Тяжко томиться в неволе, но Мартин за все эти две недели ни разу не нарушил запрета выходить из дому и прилежно учился, боясь, как бы новый взрыв дедушкиного гнева не помешал ему отправиться за сокровищами Домского собора.

Немцы, как известно, спокон веку славились своей любовью к точности. Дедушка Мартина был истый немец: ровно через две недели, ни раньше, ни позже, он объявил Мартину, что ему разрешается выходить из дому.

К ногам Мартина словно приделали крылья – он пересек бегом весь город и не почувствовал ни малейшей усталости, даже почти не запыхался.

Мальчики отправились на реку. Вода была уже слишком холодна, чтобы купаться, но можно было сколько влезет кататься на лодке. Мартин учился грести, у него то и дело срывалось левое весло, и он обдавал Николку брызгами. Николка ругался, хохотал и требовал вёсла. Но Мартин умолял дать ему погрести ещё немного и в конце концов набил на руках водяные мозоли.

На обратном пути мальчики зашли в кузницу Варфоломея Платонова взглянуть на лампаду, которая скоро украсит Никольский храм. Их весело приветствовал на ломаном русском языке чудин Ян, подручный Николкиного отца. Его чумазое от копоти лицо почти сливалось с сумраком кузницы, только сверкали зубы да белели светлые глаза.

Дело у Варфоломея Платонова двигалось весьма споро – он не припоминал, чтобы ему когда-нибудь работалось так легко и радостно. Может быть, на этот раз труд доставлял ему столько удовольствия, потому что Трифонов заказ должен был остаться «дома». Почти всё, что он создавал, навсегда уходило с глаз долой. А ему так хотелось ещё хоть немного подержать у себя своё создание, насладиться его красотой! И Варфоломей, сам того не сознавая, тянул с окончанием каждого заказа, потому что окончание означало разлуку.

Подручный у него был парень умелый, хотя и совсем молодой. Если кому-нибудь нужно было починить замок, подковать лошадь или заклепать лопнувший обод, он управлялся со всем этим не хуже самого хозяина. Так что Варфоломей без помехи трудился над лампадой. Отрывался он только в полдень – шёл домой обедать. День пролетал незаметно: только что, кажется, был обед, глядь – уже вечереет, скоро часы на ратуше пробьют девять. Не прозевать бы: в девять запирают все городские ворота. Замешкаешься – будешь ночевать в кузнице.

Мальчики с любопытством наблюдали за работой Варфоломея. Перед ним на верстаке стоял ящичек, полный застывшей смолы. Из смолы возвышалась, донцем вверх, лампада. В таком положении она напоминала небольшой затейливый колокол. Округлые бока лампады были опоясаны, ряд за рядом, маленькими выпуклостями. Их-то сейчас и обрабатывал Варфоломей. Он расшлёпывал выпуклости тупым зубильцем – чеканом, постукивая по нему лёгким молоточком, придавая каждой из них вид чешуйки. Постепенно на боках лампады возникала чешуя, напоминавшая рыбью или, может быть, чешую на куполе Никольского храма. В двух местах лампаду опоясывал узор из цветов и листьев. Завершала её шишечка, похожая на нераспустившийся цветок. На серебре тускло светились отблески пылающих в горне углей.

На глазах у мальчиков рождалась настоящая драгоценность. Гора епископских сокровищ в воображении Мартина пополнилась прекрасными серебряными лампадами.

Выйдя из кузницы, мальчики заговорили о богатствах, которые им предстояло получить от Домской Девы. Мартин сказал, что надо взять мешки побольше, но Николка возразил шутливо строгим голосом:

– Мартын! Чересчур большой мешок не бери! Знаешь, какие случаи бывают? А вот послушай. Связался один купец с нечистым. Уже не ведаю, что за дела у них были, только пообещал нечистый отвалить купцу золота за услуги. Приходи, говорит, туда-то в такой-то день и в такой-то час, не забудь мешок захватить! Купец думал-думал: какой мешок взять? И пожадничал. «Возьму, думает, на всякий случай осьмерик – из большого, мол, не выпадет!» А нечистый увидал, что купец с осьмериком [11] явился, и решил над ним подшутить. Насыпал полный мешок – стал утрясать, утряс – ещё насыпал. Еле-еле они его завязали. Купец не из слабых был, однако с трудом мешок от земли оторвал. Прошёл несколько шагов, споткнулся и упал. А мешок на него. Так и раздавил купца мешок с золотом. Видишь, до чего жадность доводит?

– Ладно, можно взять и не очень большой, – согласился Мартин.

Это он просто так сказал про большой-то мешок, ему лишь бы корабль, лишь бы отправиться в те страны, где побывал грек по имени Козьма Индикоплов, или даже куда-нибудь ещё дальше!

Договорившись, когда и где они встретятся накануне Нового года, мальчики расстались.