Юрьевская прорубь - Юрий Петрович Вронский

Дедушкин дом стоял на углу двух улиц, Ивановской и Лавочной, неподалёку от подножия холма, на котором возвышался замок Дерптского епископа, властителя здешнего края. Замок был окутан зловещей тайной. Говорили, что за два с лишним века его существования в нём было замучено бесчисленное множество людей. Мартин не мог смотреть без робости на эти угрюмые стены и башни.

Сейчас ему, правда, замок виден не был. Он шагал по тесной Ивановской улице, с которой можно было увидеть только небо, если задрать голову. Вдоль улицы вплотную друг к другу стояли каменные амбары, мастерские и дома с узкими фасадами и высокими фронтонами. Окна в домах шли в два яруса, если не считать маленьких окошек, украшавших фронтоны.

Солнце освещало только верхние окна. Внизу царил душный сумрак. Пахло перекисшей капустой, тухлой рыбой и гнилыми яблоками – горожане выплёскивали помои из окон прямо на улицу. Кое-где в воздухе плавала особенно тошнотворная сладковатая вонь выгребных ям. Среди гниющих отбросов копошились дети городской бедноты. Иногда попадались высокие тощие свиньи, которые бродили где хотели. Мартин слышал, что свиньи в городе нередко пожирают детей.

Он миновал ратушу, которая стояла на площади, застроенной длинными каменными зданиями – торговыми рядами. Это место называлось Большой рынок. Здесь два раза в год, весной и зимой, бывала ярмарка. Каждая ярмарка длилась три недели, и в это время здесь можно было увидеть и местных купцов, и псковичей с новгородцами, и купцов из Нарвы, Ревеля [3], Риги и из более дальних городов – Гданьска, Ростока, Любека и бог знает откуда.

Пройдя ещё немного, Мартин оказался на перекрёстке, с которого был хорошо виден Домский собор. Стоял он на большом холме, и холм этот назывался Домской горой. Собор был огромен и великолепен; два его высоких стройных шпиля были словно из кружева. А издалека эти шпили казались иглами, вонзёнными в небо. В городе Юрьеве не было ничего выше их.

Собор, как и замок, всегда приковывал внимание Мартина – о соборе тоже ходили зловещие и загадочные слухи.

По мере того как Мартин уходил всё дальше от дедушкиного дома, его всё сильнее охватывало чувство свободы. Его так и подмывало запеть или побежать вприпрыжку.

Наконец он увидел маленькую церковь – куда меньше Домского собора! – белую, с куполом, покрытым деревянной чешуёй. Это был православный Никольский храм, отсюда начинался Русский конец.

Босоногая женщина в заношенном сарафане доставала воду из колодца. Колодезный журавль скрипел, будто настоящий живой журавль на болоте. Возле колодца голые ребятишки вымазывались грязью и осыпали самих себя и друг друга горячей белой пылью.

А вот и изба Платоновых с двумя крохотными окошками на улицу, с бревенчатым забором и калиткой. За забором, в глубине, виднеется хлев с множеством голубей на крыше – там, на чердаке хлева, Николкина голубятня.

Николки дома не оказалось, и Мартин помчался к Омо́вже [4].

Глава третья

На Омовже

Николка сидел в лодке с удочкой у противоположного берега. Не клевало, словно и рыбу разморило от сегодняшней духоты. Николке надоело смотреть на неподвижный поплавок, и от скуки он озирался по сторонам.

Отсюда был виден весь Юрьев. За прибрежным лугом, на котором паслась скотина горожан, тянулась светло-серая городская стена с толстыми башнями. В каждой из башен зияли ворота. Из-за стены выглядывали черепичные крыши и церковные шпили, а за ними возвышались два зелёных холма. На одном стоял епископов замок, на другом – Домский собор.

У подножия городской стены виднелись кузницы, литейные и гончарные мастерские. Там же, возле Русских ворот, была кузница Николкиного отца. В самом городе не разрешалось заниматься никакими ремёслами, связанными с огнём, из-за опасности пожаров.

Николка увидел бегущего со стороны Русских ворот мальчишку. Он узнал Мартина и повеселел. С первого дня их знакомства он почувствовал к этому «бедному богачу» дружеское расположение, смешанное с жалостью, и стал относиться к нему как старший к младшему, хотя они были ровесники. Николка смотал удочку и быстро поплыл к своему берегу.

Покатавшись на лодке, мальчики стали купаться. Они грелись на солнце, били слепней, вскакивали и носились друг за другом, кидаясь травой и землёй. Потом, грязные, снова прыгали в воду.

А всё вокруг пребывало в оцепенении. Воздух был горяч и недвижен. По белёсому знойному небу не плыло ни облачка. Коровы и те перестали бродить по лугу и улеглись в тени ольшаника или ракиты.

Тут и там, поодиночке и скопом, замерли овцы, и казалось, будто луг усеян множеством валунов.

Мало-помалу угомонились и мальчики. На них тоже напала лень, и они развалились на траве.

За рекой над полем звенела, то поднимаясь, то опускаясь, бесконечная песня невидимого жаворонка.

Вверх по реке на вёслах прошла стройная ладья. Безжизненно висевший парус колыхался в лад весельным взмахам.

Николка долго глядел вслед уплывающей ладье.

– В дальные страны охота! – сказал он наконец.

– В какие? – спросил Мартин.

– В заморские: в Индию, в Эфиопию, в Тапробану [5], в Сину… А больше всего хочется в Индию. Вот где чудеса-то!

– Чудеса? – лениво переспросил Мартин.

– Ага. Народу там видимо-невидимо! И никто из тамошних земцев на нас не похож. Вовсе не такие, как мы.

– А какие же?

– Разные. В одном краю рогатые, в другом – трёхногие, а иные девяти сажен [6] росту, зовутся великаны. Есть четырёхрукие, есть шестирукие…

– Господи! И они тоже люди?

– А кто ж? Да это ещё что! Там в одной земле такой народ живёт: верх кошачий, а низ человечий. А есть земля, где у людей и рты и глаза – на груди! Есть с птичьими головами, с собачьими, а у иных ноги с копытами.

– Неужто правда?

– Истинная правда! Вот те крест! – И Николка перекрестился. – А какие там звери! Первым делом, конечно, слон. Ростом он будет – если сложить наших сто быков, а то и поболе. Только сам-то похож не на быка, а на свинью. А нос у него длинный-предлинный! Он этим носом своим, как рукою, хватает всё, что ему надо. Захочет – и в мешок и в корзину залезет!.. – Видя удивление Мартина, Николка продолжал рассказывать с ещё большим воодушевлением: – Потом верблюд. Вроде лошади, только горбатый. Может год не пить, не есть: у него в