Юрьевская прорубь - Юрий Петрович Вронский

Лишь когда всё смолкло, они осмелились вылезти из своего укрытия. Сегодня им не повезло: те двое, соборный сторож и Томас, как видно, спугнули Домскую Деву.

Простившись возле монастыря Святой Екатерины, мальчики пошли каждый своей дорогой. Подходя к дому, Мартин обнаружил, что оставил мешок в кустах, где они сидели с Николкой. Несколько мгновений он простоял в нерешительности перед крыльцом, но не нашёл в себе мужества вернуться к собору.

Глава десятая

Псковские гонцы

В темноте избы раздался сонный голос матери:

– Ты где пропадал? Поешь, там пироги на столе.

Николке есть не хотелось. Его знобило, и он влез на печь. Согревшись, он скоро уснул, но спал беспокойно, ворочался, кричал во сне и просыпался.

Ему приснились удавленники с синими лицами. Один из них был однорукий, другой огромного роста. Они висели на суку старого дуба, что рос на Домской горе, над обрывом. Головы у них были в таком положении, как будто они кивнули да так и застыли. Ветер легонько раскачивал и поворачивал висящих, а они переговаривались вполголоса по-немецки. Была непроглядная ночь, но удавленники были освещены как бы отблеском зарева. Однорукий проскрипел: «Горит, проклятый!»

И тут Николка увидал, что далеко-далеко, на самом окоёме, горит город, из огня встают белые, как сахар, храмы и сверкают, точно раскалённые, золотые купола.

Но вот удавленники вылезли из своих петель, медленно спрыгнули на землю и пошли к Николке. Он хотел бежать и не мог двинуться с места. Огромный сказал злорадно: «Тебе жалко Пскова? Сейчас мы тебя повесим!»

Они схватили Николку, потащили к дубу и надели ему петлю на шею. Николка стал задыхаться, попытался крикнуть и проснулся.

– Домовой тебя, видно, душит, – услышал он голос матери. – Прочти «Отче наш» три раза…

Николка поворочался и снова заснул. Ему приснилась мать. Она стояла в нише – наподобие тех, в каких стоят высеченные из камня латинские святые. На ней была длинная белая рубаха и чёрный венок. Два немца-каменщика в кожаных передниках с мастерками в руках быстро закладывали нишу кирпичом. Мать протягивала к Николке руки и молила глухим далёким голосом: «Николка… Николка… сынок… спаси меня!..»

Он поднял с земли большой камень и хотел крикнуть грозно: «Прочь, лиходеи! Зашибу!» – но камень выпал у него из руки, словно она была неживая, а вместо грозного окрика из глотки выдавился беспомощный вопль.

Подняли Николку ещё затемно – надо было идти к заутрене. Когда возвращались, едва светало и небо казалось пасмурным, а когда сели за стол, в маленькие слюдяные окошки [18] ударило яркое солнце.

Мать поставила на стол горшок со сметаной, крынку парного молока, горячие оладьи и ватрушки, пироги с мясом, пироги с грибами и свежей капустой. Налила в плошку свежего мёду, текучего, как вода. Принесла из погреба жбан с холодным квасом и кувшин с пивом. Поставила огромную сковороду лещей, томлённых в сметане, холодный отвар из яблок, груш и слив.

Еды на столе было столько, что можно было накормить весь Русский конец. Что ж, на то и праздник! Саввушка уже весь вымазался в меду, мать и отец были веселы – ничто не напоминало о страшной угрозе, нависшей над Псковом.

Сколько Николка помнил себя, вся жизнь Русского конца так или иначе была связана со Псковом. Постоянно бывало так, что кто-то ехал во Псков, кто-то приезжал оттуда; на юрьевских ярмарках псковских купцов всегда было больше, чем прочих. И псковичи и юрьевские русские считали Русский конец пригородом Пскова. Николка давно мечтал побывать в этом городе, который, по словам отца, был во много раз больше и красивее Юрьева. Отец обещал взять Николку с собой, как только самому случится поехать за чем-нибудь во Псков, и Николка с нетерпением ждал такого случая.

И вдруг оказывается, что Пскова не будет! И дома и жители – всё погибнет в огне! Николке до жути явственно представилось, как, проломав крепостные стены, в город хлынуло стотысячное магистрово войско, как по улицам бегают немецкие воины и одни из них зажигают дома смоляными светочами на длинных палках, а другие подпирают кольями двери домов, чтобы никто не спасся.

Чем больше Николка думал об этом, тем ему становилось страшнее. Есть не хотелось, он выпил ковш квасу и принялся задумчиво ковырять леща. Рассеянно глядел он на праздничные яства и даже не притронулся к своим любимым пирогам с грибами и капустой – румяным, гладким и блестящим, оттого что мать помазала их сверху яйцом. Подняться из-за стола, покуда не поднимется отец, он не смел – не было такого обычая.

Когда Николка вышел из избы, от солнца и студёного воздуха защипало в носу. На теневых скатах черепичных крыш ещё белел иней, а скаты, обращённые к солнцу, были уже мокрые. Облик праздничного утра был столь радостен, что Николке на мгновение показалось, будто то ужасное, о чём он узнал нынче ночью, просто приснилось ему, как снились всю эту ночь разные страсти.

«Хоть бы Мартын пришёл», – думал Николка, поднимаясь на голубятню.

Мартин был единственный человек, с которым можно было поговорить о том, что сейчас тяготило его: ведь Мартин знал ту же тайну, что и он; его, так же как и Николку, «сильные мира сего» могли вздёрнуть за то, что он знает лишнее…

Вместе с Николкой на голубятню поднялся Саввушка. Он брал пшеницу из мешка и сыпал её Трифоновым гонцам в новый большой отсадок, в котором они теперь сидели. Потом Саввушка стал кормить других голубей. С упругим свистом крыльев они полетели к нему – не только со всех концов чердака, но и через окошко с улицы. Голуби садились ему на плечи, на руки, а иные лезли прямо в мешок. Этих Саввушка отгонял, чтобы не попортили зерна.

Николка взял сеть для голубиной западни. Работая, он мысленно возвращался ко Пскову. Дело ясное: нужно известить псковичей, и поскорее. Но как? Может, открыть всё отцу? А вдруг он скажет: «Не встревай не в своё дело»? Как в тот раз, когда Николка заступился за Мартина. Взрослые живут с опаской да с оглядкой: немцы не раз учиняли погромы в Русском конце и всегда рады воспользоваться для этого любым поводом, хотя по мирному договору епископ с орденом и обязаны оберегать русских от обид и притеснений. Нет, взрослых не надо впутывать в это дело – у них забот хватает… Вот