Готские письма - Герман Умаралиевич Садулаев

же было в Риме после нашествия готов Алариха, Рим тогда уже был «христианским», но партия римских националистов обвинила христианство в военном поражении и ослаблении империи и стала настойчиво пропагандировать языческий ренессанс: мы знаем о деталях идеологической схватки по великолепному трактату «О граде Божьем» Августина – образцу полемики, понятное дело, с христианской стороны. Равнозначных памятников с римско-языческой стороны нет. Потому, возможно, римляне проиграли. Хотя вот у русских регрессистов было «Слово», однако не помогло и оно. Или помогло?.. Есть предположение, что настоящая христианизация Руси произошла только после ордынского завоевания, благодаря: а) беспрецедентному покровительству, которое ханы оказывали РПЦ, и б) уместности для побеждённого и покорённого народа идеологии страдания, мученичества, смирения на этой земле ради обретения награды в будущей жизни. Итак, «Слово», возможно, ренессанс. Несколько натужный и искусственный, как и любое «возрождение». Ибо возрождать надо только то, что умерло или почти умерло. А умерло оно не зря, а потому что уже исчерпало свои жизненные силы. И вот тогда поэты и философы лепят големов и вдувают в них свои души, и это потом мы всегда имеем в качестве своей религии и культуры, потому что письменная фиксация почти всегда совершается на стадии постапокалипсиса. «Родноверие» Руси подошло к концу до принятия христианства. Не христианство было причиной ухода традиционной религии, напротив, воцарение церкви стало возможным только благодаря кризису старых верований. Кризису, от которого не спасли даже государственные реформы Владимира. Атеизм разрушил устои. Как у греков и римлян, ведь греки и римляне уже на самом деле не верили в своих богов к тому времени, когда к ним пришло учение Христа. И вот ныне автор «Слова» и его единомышленники вспоминают и пытаются поэзией реанимировать прежнюю религию, практику золотого века. Попытка всегда безуспешная, но прекрасная. К тому же вот что важно: официальное «поражение» часто оборачивается благом для отменённого культа, он проходит самоочищение, обретает критику, получает возможность отколоть лишнее, формальное, пустое и взрастить самое важное и сокровенное в тайнике, в парнике запретов и умолчаний.

Пришло время с любовью и радостью обратиться к тексту «Слова». Вот как оно начинается: «Не лепо ли ны бяшеть, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повестий о пълку Игореве, Игоря Святъславлича? Начати же ся тъй песни по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню! Боянъ бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мыслию по древу, серымъ вълкомъ по земли, шизымъ орлом подъ облакы». Дмитрий Сергеевич Лихачёв переводит так: «Пристало ли нам, братья, начать старыми словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Пусть начнётся же песнь эта по былям нашего времени, а не по замышлению Бояна. Ибо Боян вещий, если хотел кому песнь воспеть, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками». Здесь сразу и на будущее оговорюсь, что пользуюсь переводом Д. С. Лихачёва по изданию: «Слово о полку Игореве», Москва, «Просвещение», 1984 год. Существует некоторое количество других переводов (например, Д. Добров и ещё какие-то авторы в интернетах), но я полагаю бессмысленным принимать их во внимание и пользоваться иными текстами, чем текст Лихачёва, поскольку ничего лучше и серьёзнее работы Дмитрия Сергеевича принципиально сотворить невозможно. Разве что как поэтический перевод прекрасен, да, просто прекрасен перевод Николая Заболоцкого – с учётом вольностей, неизбежных и допустимых при поэтическом переводе.

Почему «словесы» должны быть «старыми»? Что автор имел в виду? Думается, что это указание на жанр, тип произведения, на его место в сакральной литературе. «Старыми словесы трудныхъ повестий» – это то же самое, что «пураны» в санскритской традиции. «Пураны» – значит старые, старые словесы. Сказания, истории, повести о старых, давних временах. Причём удивительно то, что для автора «Слова» времена совсем не старые! Считается, что текст был составлен очень скоро после войны с половцами, может, в тот же год или через несколько. Никак не старые времена. Но старые словесы. Это жанр, понятный и знакомый слушателю. Дальше автор продолжает о том же самом: песнь будет начата и спета по былям, былинам нашего времени, а не по замышлению Бояна. То есть автор опирается на источники, свидетельства, возможно на уже составленные устные произведения, былины, – систематизирует и излагает так, как он усвоил и запомнил. Так же и пураны в Индии, они относятся к корпусу «смрити» – «то, что было запомнено и потом изложено по памяти, возможно с некоторой литературной обработкой и переработкой». Другой корпус сакральной литературы на санскрите называется «шрути» – «то, что было услышано ровно так, как передаётся, слово в слово, звук в звук, включая мелодии и ударения», иначе говоря, «шрути» – чистое откровение, озарение, плод мистического видения и поэтического вдохновения. И мы сразу узнаём в последнем методику Бояна. Боян не опрашивает свидетелей, не собирает рассказы, не слушает былины, не опирается ни на какие источники информации. Он, когда хочет сотворить кому-нибудь песнь, погружается в транс. И оттуда, из транса, вещает – Боян бо вещий. Интересно отношение автора «Слова» к Бояну. С одной стороны, автор явно противопоставляет себя легендарному певцу («Нет, я не Байрон, я другой»). Автор заявляет о совершенно иной творческой методике. Если Боян работает в манере «магического реализма», то автор «Слова» обещает нам некий «исторический реализм» (что на самом деле у него получилось, посмотрим далее). Автор говорит читателю: не жди, здесь не будет плодов мутного озарения, формульных громоздких метафор, привычных поэтических штампов, за которыми скрывается экстатический опыт, понятный до конца только самому поэту и другим таким же, как он, провидцам, имеющим опыт такого же бытия. Только правда, быль, понятная и ясно интерпретируемая. Автор обещает нам, что не станет рассказывать «волшебную сказку», а поведает «героический эпос». С другой стороны, автор полон пиетета по отношению к Бояну, он как бы испрашивает его благословения и как бы сакрализует свой текст включением как бы «цитат» из того, что было сказано Боя-ном, или того, как бы он, наверное, выразился в том или ином случае. Тоже знакомая ситуация: пураны и прочие смрити почти обязательно «сакрализуют» себя прямыми или косвенными цитатами и отсылками к «шрути», изначальным Ведам. Совершенно неправильна точка зрения, что автор «Слова» критикует или упрекает Бояна за неконкретность и многословие или за что-то ещё. «Растекаться мыслию по древу» – эта фраза стала устойчивым обозначением пустословия, зря. Автор «Слова» имел в виду иное, а именно детали и конкретику мистической операции Бояна и поэтов его школы. Для более полного понимания приведу сразу следующий отрывок, в котором после некоторой сюжетной завязки словно бы продолжается ритуальный зачин: «О Бояне,