История запрещенных книг на Западе. Итальянское духовенство в одну из средневековых эпох - Алексей Петрович Лебедев

определенных местах на значительном расстоянии один от другого стоят полицейские стражи, по-видимому, простые турецкие солдаты. Я не видел, чтобы они хоть в чем-нибудь проявляли исполнение возложенных на них обязанностей: они апатично стояли под навесом своих будочек, походивших на курятники, а в глухих кварталах просто сидели, ничего не делая. Для развлечения многие из них грызут какие-то семечки или же усердно чешутся, не разбирая направления, куда тянется рука. К моему удивлению, все полицейские солдаты оказались в крепких сапогах и даже не старых мундирах. Я так много наслышался о босоногости этих стражей общественного благосостояния, что, видя их обутыми, думал, что сказания о босоножии просто клевета. Обратился за разрешением недоумения к кир-Димитрию и узнал, что крепкие сапоги полицейских солдат суть остатки той роскоши, которая допущена была ввиду посещения Константинополя германским императором. По этому случаю турецкая казна просто разорилась, истратив 200 000 турецких лир (800 000 руб.) на окраску дворцов и покупку обуви для полицейского персонала. Ларчик просто открывался.

Из числа турецких религиозных упражнений мне пришлось видеть только пляски дервишей. Дервиши имеют в своем распоряжении несколько «Текке» (монастырей), в которых они не живут, но в которые собираются для плясок или верчения. Я посетил Текке, находящееся в Пере, с прекрасным видом на Босфор. Перед Текке расположен большой двор, чисто содержимый и зеленеющий от большого количества деревьев. Самое Текке состоит из небольшого дома, не отличающегося архитектурными особенностями. Внутри дома, в середине его, сделано круглое углубление, вроде того, какое мы встречаем в цирках, но меньшего размера; пол этого круга паркетный — лощеный. Церемония началась чтением молитв, совершаемым имамом в то время, когда еще не все члены братства собрались для церемонии. Каждый из приходивших братий делал земной поклон имаму и садился по-турецки возле стенки, отделяющей круг от остального пространства. По сторонам круга в двух этажах расположились зрители в ложах в числе зрителей довольно было турецкого военного юношества, а также европейских дам. По прочтении молитв имам встал с места: до этого он сидел. Встали и члены братства. Заиграла музыка где-то наверху. Сначала она имела медленный темп, а затем в течение церемонии все более и более приобретала быстроту и силу. Встав со своих мест, дервиши стали проходить попарно перед имамом, делая ему на особый манер поклон: акт походил на какой-то церемонный танец. Тот же акт через некоторое время снова повторился. Потом началось верчение дервишей. Оно разделялось на несколько актов. Когда они сняли с себя платье, оказалось, что они одеты во что-то вроде юбок. При верчении эти юбки раздувались, как само собой понятно. Лицо их в этом случае носило следы какого-то экстаза; руки держались приподнятыми кверху. Во время верчения ни один дервиш не задел другого, хотя они и перемещались с места на место. Я заметил, что некоторые из них чувствовали головокружение, выходили из ряда прочих, становились возле стенки круга; оправившись, они снова начинали кружиться. Церемония продолжалась минут 30 и не представляла интереса.

Когда я однажды проходил по обширнейшей стамбульской площади Ат-Майдан (бывший Византийский ипподром), то кир-Димитрий предложил мне посмотреть так называемый Дворец янычар. Я полагал, что найду здесь что-либо напоминавшее об этих когда-то знаменитых воинах, уничтоженных потом самим оттоманским правительством путем кровопролития. Но оказалось, что лучшая часть дворца занята турецким Антропологическим музеем. Здесь находились манекены, представляющие различные профессии турок — прежнего и более нового времени. Мне скоро наскучило смотреть на этих болванов. Но зато из одного окна открывался здесь прелестный вид на Мраморное море и вдали виднелось знаменитое Сан-Стефано. Направляясь к этому дворцу, я заметил на площади поддеревом какой-то странный больших размеров куль или сверток. Кир-Димитрий сказал мне, что это труп только что умершего турка и что умерших турок вообще принято выносить из комнаты и помещать на открытом воздухе. Возле покойника никого не было. Кстати сказать, что, проезжая от Живоносного Источника во Влахерн, я встретил похороны какого-то зажиточного турка, тело которого несли на одно из кладбищ за Византийской стеной в Стамбуле; на лицах участников процессии заметна была какая-то холодность или фаталическая покорность судьбе; плачущих или растроганных не было видно. Похороны представляли собой как бы какое-то неизбежное исполнение скучного обряда.

Константинополь, по общему мнению, принадлежит к самым распущенным городам в нравственном отношении: в этом случае его обыкновенно ставят наряду с Парижем, Лондоном и Берлином. Но такое суждение требует значительного ограничения. Не весь Константинополь ответственен перед судом строгих моралистов. Турецкая часть Константинополя — Стамбул (а это обширнейшая часть Константинополя) — крепко стоит за чистоту нравов и энергично охраняет ее. От лиц компетентных мне приходилось слышать, что в Стамбуле принято следующее правило: если в какой-нибудь семье здесь молодой турок достиг зрелого возраста и не женится, то его изгоняют на жительство по ту сторону Золотого Рога. Замечательно: в Стамбуле нет казарм (за исключением таких, в которых живет полицейская стража). Все казармы размещены в Галате, Пере и других местах. Солдаты нигде не являются блюстителями строгости нравов. Без сомнения, таковы же они и в Константинополе, а потому они и удалены из ригористического Стамбула и живут там, где их пороки не могут соблазнять благочестивых мусульман. Странно, однако, что и султанские дворцы находятся за чертой Стамбула: уж не подходят ли и они под категорию казарм? Распущенность нравов господствует в европейской Пере и грязной Галате. Мне самому среди бела дня приходилось выслушивать от каких-то темных личностей предложения посредничества в таких делах, которые не подобают ни моему возрасту, ни общественному положению. Удивительнее всего то, что эти личности изъяснялись на отличном русском диалекте. Нужно полагать, что такое знание языка приводит их к благим для них последствиям и выработано успешной практикой.

Из моих наблюдений над особенностями константинопольской жизни мне остается сообщить еще очень немногое. Я не имел случая говорить о константинопольских нищих и собаках, между тем сказать о первых я почитаю своим долгом, а молчать о последних невозможно. Есть и в Константинополе назойливые и дерзкие нищие вроде московских (особенной назойливостью отличаются какие-то цыганки с ребятами на руках); но не о них я стану говорить. Если вы идете на пароход или прогуливаетесь по лучшим людным улицам, то нередко встречаете каких-то пожилых субъектов в фесках, опрятно одетых и выглядящих отставными профессорами, живущими на слишком скромную пенсию, субъектов, держащих в руках металлические тарелки вроде тех, какие составляют принадлежность небогатых сельских церквей в России. Эти люди при виде проходящих не двигаются с места, но произносят с благоговением одно и единственное