Соблазнение - Лорейн Хит

— Я хотела тебя так сильно, что было безумно больно, но это был единственный известный мне способ уберечь тебя. Отдав тебя другому. Она была добра к тебе?

Она была размытым пятном сквозь слезы, которые собрались в его глазах.

— Я не мог бы пожелать лучшей мамы.

— Я так рада.

Слезы катились по ее щекам.

— Я не могла вспомнить, куда я тебя отдала.

— Обо мне хорошо заботились. У меня есть семья.

Он нежно улыбнулся ей.

— Кажется, теперь у меня их две.

— Мы хотим, чтобы ты рассказал нам все.

Затем, как будто у нее больше не было сил, она больше не могла казаться храброй, она начала всерьез плакать.

Медленно, осторожно, убедившись, что не причиняет ей боли, он поднял ее со стула и посадил к себе на колени, обнял и прижал к себе. Хотя он знал, что это невозможно, когда слезы наполнили его глаза, ему показалось, что он вспомнил, как она обнимала его, ощущение ее рук вокруг него, сладость ее аромата. Ее тепло.

Все в ней казалось таким знакомым. И все же прошло тридцать три года, а он был всего лишь младенцем. У него не могло быть никаких воспоминаний о ней, но он не мог отрицать, что чувствовал связь, как будто частичка его сердца узнавала ее, расцветала только для нее.

— Не плачь, — прошептал он.

— Теперь я рядом.

Глава 25

Стараясь не волноваться и почти не преуспевая в этом, Алтея сидела на кровати в ночной рубашке, глядя на каминные часы, которые почти пробили полночь. Она не видела Бенедикта с тех пор, как он вышел из своего кабинета, чтобы поговорить с Эваном Кэмпбеллом. Джуэл показалось, что она видела, как они уходили вместе, но не была уверена.

Почему он не пришел сказать ей, что уходит? Почему он не вернулся? Если он не вернется к тому времени, когда часы пробьют полночь через две минуты, она пошлет весточку его братьям. Что-то было не так. Она чувствовала это до глубины души.

Когда минуту спустя в ее дверь постучали, она буквально слетела с кровати к двери и рывком распахнула ее. Бенедикт выглядел так, словно сражался с демонами и, вполне возможно, проиграл.

— Что случилось? Где ты был?

Он вошел в комнату и захлопнул дверь.

— Прогуливался по Уайтчепелу. Ты нужна мне, Тея. Боже, ты мне очень нужна.

Пуговицы на ее ночной рубашке рассыпались по полу, когда он сорвал ее с нее, его собственная одежда быстро последовала за ней. Его руки обвились вокруг нее, как обручи, прижимая их тела друг к другу, ее груди прижались к его груди, когда он завладел ее ртом, его язык проникал внутрь, его руки неистово гладили, как будто он не мог насытиться ею, возможно, никогда не сможет насытиться ею.

Оторвавшись от его губ, она обхватила его лицо руками, изучая его глаза, и то, что она увидела, ужаснуло ее. Он выглядел как человек, сбившийся с пути, а она была Полярной Звездой, которая приведет его домой.

Она прыгнула, и он поймал ее, его руки обхватили ее ягодицы, когда она обхватила его ногами и завладела его ртом. Что бы ни было не так, он скажет ей. А пока, чтобы вернуть его к себе, она будет тем, в чем он нуждается, чего хочет.

Широкими шагами он отнес ее к кровати, опустил на край и погрузился в нее. Его стон был диким и грубым, когда он вошел в нее, опустив голову к ее груди, облизывая ее, прежде чем взять в рот, его пальцы разминали ее, прежде чем он перешел к другой.

Встречая его толчок за толчком, она гладила его грудь, плечи. Удовольствие пришло быстро, ударило сильно, как сбежавшая лошадь, которая больше никогда не хотела чувствовать удила. Когда она вырвалась на свободу, он опустил плечо, и она укусила его, чтобы заглушить крик, который разбудил бы всех.

Он последовал за ней в царство экстаза с рычанием, которое звучало дико по своей интенсивности. Тяжело дыша, обливаясь потом, он рухнул на нее сверху.

Обхватив его руками, она просто крепко держала его.

— Я причинил тебе боль?

Он знал, что было немного поздно спрашивать. Он, вероятно, напугал ее до чертиков, взяв ее так, словно оседлал бурю.

Он переместил ее дальше на кровать, и теперь он лежал на спине, а она растянулась наполовину на его теле, его рука защищающе обнимала ее, в то время как его свободная рука лениво скользила по плоти, не скрытой простыней. Казалось, он не мог перестать прикасаться к ней.

— Нет.

Она провела пальцами по его волосам. Ему нравилось, когда она так делала, и он был дураком, что мешал ей делать это раньше.

— Скажи мне.

Если и был кто-то, кому он мог бы рассказать, так это она, но он даже не знал, с чего начать, как начать. Он провел вечер за ужином и разговорами со своими родителями — своими родителями. Он все еще не мог привыкнуть к этому. Его разум запинался каждый раз, когда он думал об этих словах.

Они рассказали ему о себе, о своих поместьях, о своих семьях. Задавали ему вопросы. Он рассказал им о своей маме, своих братьях, своих сестрах. Он не рассказал им о Тее. Он не знал почему. Их отношения казались слишком новыми, слишком личными, слишком особенными. Он рассказал им о своих кораблях, о своем творчестве, о некоторых историях из своей юности — не о Трехпалом Билле, Салли Грин или борделе. Он не хотел, чтобы они чувствовали себя виноватыми из-за того, что на него напали. Он не думал, что они будут благосклонно относиться ко всему остальному, и в любом случае все это больше не имело значения. Они начали приводить его здание в состояние респектабельности.

Он знал, что должен быть в состоянии рассказать своим родителям все, он никогда не чувствовал необходимости скрывать что-либо о себе от своей мамы. Но его отношения с герцогом и герцогиней были слишком хрупкими. У него было такое чувство, как будто он пытался пройти по яйцам, не разбив ни одного. Иногда он слышал треск и возвращался к той части себя, которая наслаждалась уединением, которая редко что-то раскрывала. Его всегда поражало, что Тея была исключением, что он сказал ей больше слов, чем кому-либо другому.

Когда время подошло к концу, герцог отправил его обратно в карете, но когда он приехал, он не