Последний гамбит княжны Разумовской - Ульяна Муратова

и не собирался, — примирительно сказал он. — И мне нравится, что ты не сдаёшься, не подчиняешься, а пытаешься придерживаться своего курса и заставляешь остальных с собой считаться, при этом оставаясь женственной. Мне нравится, как ловко ты сгладила конфликт с Огневскими, не позволила ему уронить лицо и в то же время очень чётко дала понять, что не дашь себя прогнуть. Я понимаю, почему алтарь выбрал тебя, почему Мирияд в тебе заинтересован. И ты права, я не должен делать тебя ответственной за то, что ты привлекаешь других мужчин. Постараюсь быть сдержаннее и умнее. Но согласись, что ты могла бы разбудить меня и сообщить о своих планах. Когда я проснулся, а тебя не оказалось рядом, я занервничал, — Саша снова поймал меня за руку, но на этот раз лишь поцеловал запястье, не сводя с меня обожающего, полного восхищения взгляда.

— Я сообщала тебе о своих планах до того, как мы легли спать, именно поэтому ты прекрасно знал, где меня искать, так что не преувеличивай, — чуть мягче сказала я, а потом перевела тему: — Я хочу объединить кланы. Для начала — в Западный союз, а дальше — посмотрим. И я хочу, чтобы совет этого союза заседал в Синеграде. А ещё хочу, чтобы ты считался и советовался со мной.

— Слово Врановского, — тихо проговорил Саша, а я кивнула. — Если Мирияд завтра придёт ко мне с предложением о союзе, я его приму. И мне нравится, насколько масштабно ты мыслишь.

— Вот и прекрасно. Тогда желаю тебе спокойной ночи, — я отстранилась, подошла к прикроватной тумбочке, подхватила с неё отцовские журналы и собралась уходить.

— Ася, останься, пожалуйста, — попросил Саша. — Я обещаю вести себя достойно и не смущать тебя.

Подумав, я ответила:

— Нет. Ты ещё пока не мой муж, чтобы я ночевала в твоей спальне.

На самом деле мне хотелось ему отказать, чтобы доказать хотя бы себе, что я это могу.

— Я беспокоюсь о твоей безопасности.

— Я согласна взять с собой Врония, но даже не надейся, что я разденусь при нём, — фыркнула я.

Забрала журналы отца и направилась к себе, по пути совершив набег на кухню и разжившись закусками и термосом с тёплым морсом. Есть хотелось ужасно, а вот спать — нет.

Нужно всё же разобраться, куда уходили клановые деньги и что за загадочное «В. Д.»?

Придя в свои покои, я посмотрела на них совершенно другими глазами, а заодно вспомнила, что на моей кровати развлекались Берский и Морана.

Словно не узнала свою комнату. Какие-то картиночки в рамочках, подушечки в рюшечках, занавесочки в узорчиках, конвертики в ящичках, книжечки в обложечках.

Всё такое миленькое-синенькое.

Из хорошего — только ваза из содалита, которой при желании по-прежнему можно кому-нибудь засодалитить в голову.

Я вдруг очень чётко осознала, что обстановка комнаты больше не отражает меня. Что меня раздражают рюшечки, что мне не интересны романчики с чужими приключенечками, что меня не волнуют блузочки и шарфики.

Чего мне отчаянно не хватает — так это не кружавчиков, а знаний и умений. Хочется прочитать историю становления каждого из княжеств, а также научиться готовить, стрелять и драться. А ещё хочется вернуться к Саше, стукнуть его книжкой по голове за всё прошлое, а потом наконец-то взять и начать заново, дав прошлому спокойно утонуть в тёмных водах Синеграда.

И разбираться в записях отца уже вместе с ним, а не одной.

Вместо этого я прихватила кое-какие вещи и направилась в пустующие покои бабушки, дамы крайне своенравной и некогда доставлявшей покойному отцу немало хлопот. Выхолощенные холодом чужие комнаты встретили меня настороженной тишиной, зато в мрачной пустоте было место для новой жизни: место для повзрослевшей меня, для перемен и особенно — для Саши, который на моей девичьей кровати просто не разместился бы с комфортом.

А ещё в бабушкиных покоях было место для амбиций и чернильных теней, витал дух сварливой непокорности, а окна выходили на самую живописную часть канала.

Именно то, в чём я сейчас нуждалась.

Я так долго сдерживалась, терпела, уступала, что теперь, ощущая за спиной невидимые крылья, дарованные алтарём, хотела вредничать, ни с кем не соглашаться и всё делать по-своему.

Хотела капризным жестом скинуть с доски все шахматные фигуры и начать партию заново.

Саша прав. Я уже не была Разумовской, но и Врановской становиться не хотела.

Пусть будет Вразумовская.

Вроний устроился на изножье огромной кровати, а под дверь просочилась одинокая тень и робко приникла к покрывалу у самых ног.

Правильно, пусть охраняет.

Я улыбнулась, поставила на тумбочку термос и тарелку с закусками, взяла блокнот с карандашом для записей и погрузилась в финансовый журнал отца.

Нужно отдать ему должное — дела он вёл скрупулёзно, и всё было понятно. Загадочный ежемесячный платёж «В. Д.» впервые появился на страницах аж девять лет назад, и ему предшествовали астрономические выплаты, обозначенные «П. З.» и не такие крупные, но тоже существенные, обозначенные «К. Е.».

Эти траты практически обнулили клановые сбережения, и с тех пор отец их восстанавливал, откладывая каждую копейку. В своих заметках он рассуждал, как непозволительно много тратит мама на обувь — лучше бы никуда не ходила и не изнашивала её, всё равно толка от выходов из дома нет, сплошные траты. На других страницах нашлись десятки уничижительных комментариев, чаще всего связанных с тратами на подарки. Отец делал их карандашом и некоторые стирал, но иногда надпись всё ещё читалась, особенно если чуть подштриховать места, где промялась бумага — тогда буквы проступали безмолвными доносчиками.

Даже в своих лабораторных журналах отец иногда писал, как дорого обходится наше содержание и как мама не желает вставать к плите, чтобы обслуживать семью и тем помочь сэкономить на жалованье кухарки. Отец всерьёз считал, что мама обязана ежедневно готовить на пятнадцать человек и при этом ещё заниматься домом и образованием дочерей. Ивана он обучал сам и потом даже отправил в академию, а вот на нас сёстрами тратить ресурсы отец не хотел — он так и написал, что нет смысла вкладываться в женское образование, потому что в силу своей истеричности и непостоянства мы не способны воспринимать знания.

Разбирая его записи и документы, я всё сильнее пропитывалась не то чтобы отвращением, а какой-то странной брезгливостью, и написанные отцом комментарии звучали у меня в голове его голосом. И только теперь я поняла: именно этот голос всегда заставлял меня сомневаться в себе, придираться к собственной внешности, считать себя недостаточно умной и способной. Для отца все