Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

шестидесяти секунд хватило бы, чтобы рассказать нашу жизнь. Меня бы это устроило. Особенно трамвай. Мы с Эркки открываем рты, но вместо нашего разговора слышится стук колес – гениальный ход, я считаю. Потому что я слышу стук колес во время любого разговора! Как только со мной заговаривают, я чувствую, будто нас куда-то несет, мы едем на старом скрипучем ржавом трамвае – и едем мы в прошлое, а не в будущее.

– Трамвай мог бы стать лейтмотивом фильма, – сказал я. – Пустой салон, затылок водителя, темнота за окнами, шаткость, дерганье…

– Да, да, идея хорошая, но немного устаревшая. Сейчас никто так не делает, потому что никто не считает кода. В Европе никто этой поэзии не поймет. Ну подумаешь какой-то румын с усами катает тебя на трамвае? Ну и что? Кто увидит в этом символ? Забудь! Аттракцион… Ты забыл, в какое время живем – все вокруг потребители, а потребители хотят качественной развлекаловки. Даже документ надо снять так, чтобы он увлекал. А снято очень слабо. Такое качество отпугнет кого угодно. Никто не выдержит больше пяти минут этой болтанки. Надо что-то переснять. Хотя бы трамвай.

Я подумал, что Томилин кстати подвернулся (на безрыбье и рак рыба), а Эркки очень кстати уехал. Пока он в Сенегале, можно надругаться над его детищем. Если этого не сделать сейчас, – и как можно решительней, – может быть, ничего не выйдет вообще. Я пошел в наступление.

– Давай, Вася, делай! – сказал я и хлопнул себя по колену. Томилин выкатил на меня глаза. Он был в ошеломлении. – Давай! Сейчас такой решительный момент, надо действовать, Вася. Сам посуди, материал хороший, но нужна рука знатока. Впрягайся! Доводи фильм до ума! Почему нет? Ты же работал и в театре, и на киностудии. Давай! Хоть весь фильм заново снимай. Только не сообщай Эркки об этом. Пусть он пока ничего не знает. Он сейчас увлекся Африкой…

У Томилина на лбу выступил пот. Он весь заблестел от счастья и волнения.

– Что ты, что ты, – закудахтал он, – не надо таких крайних мер! Весь фильм… Нет, ну что ты! Эркки сделал невозможное. Отснял такой уникальный материал. Бесподобно. Особенно драка, особенно драка – это катарсис, коитус, оргазм, майн фрейнд! Ну что ты! Все будет хорошо. Ничего ему сообщать не будем. Пусть себе спокойно снимает свою Африку. Я тут тихонько кое-что сделаю… Ты меня неправильно понял. Много удачных мест, мало четкой руки, полно размытых кадров, наспех и кое-как, черновик… Пойми меня правильно, нельзя любительскую съемку валить в кучу. Рулон мятой бумаги получается. Материала много! Все просто здорово, но ведь это надо уложить в какую-то структуру!

Я сказал ему, чтобы искал структуру…

– Если не влом, – добавил я.

– Нет, конечно, не влом! – воскликнул он. – Ну что ты! Для меня это честь и удовольствие! Такой материал, такие возможности, такие люди…

Его повело. Он растрогался. Едва сдерживая улыбку, смущенно прятал глаза. Томилина признали, Томилину доверили, вот пришел Томилин, и дело пошло…

В поисках вступления к фильму он поехал в Пыргумаа. Собирался туда он так тщательно, точно отправлялся в экспедицию. Он заметно нервничал и хотел, чтобы его нервозность увидели и оценили, прочувствовали и прониклись ею. Он задавал вопросы – что там можно снимать, чего нельзя, с кем можно говорить, куда можно влезать, а к кому лучше не подходить, и проч. Я сказал, что поеду с ним, все ему покажу, но он все равно продолжал задавать дурацкие вопросы – даже подходил к новенькой девушке, секретарше Кости, он все делал так важно, что я вдруг понял: он воображает себя режиссером, который отправляется на место съемок! Он хотел, чтобы все это выглядело именно так, будто намечается историческое мероприятие, чтоб все видели, как тщательно он готовится, чтобы все поняли: он взялся за дело всерьез. Перед отъездом он практически попрощался с каждым, кто оставался, – подошел к домику Мисс Маус и сказал: «Ну, пожелай мне удачи, мышка». Важный этап в жизни большого художника начался. Для этого нужна старая потертая куртка, он примерял ее перед зеркалом. В куртке он был похож на почтальона или комиссара. Кепка превращала его в электрика, очки сдвигали образ в педагогическую область, задрипанный сельский учитель, подслеповатый руководитель кружка радиоэлектроники (со стопкой журналов «Моделист-конструктор» на столе). Он надел старую кожаную сумку, похожую на военный планшет, и потертые башмаки, повидавшие всякие уголки мира, башмаки, которые топали по российским дорогам и немецким автобанам! Он поехал туда не один, он взял с собой бойфренда, эстонца Марко… молодой парень, тридцать два года! – не понимаю, что у них может быть общего? Он смотрит Томилину в рот, он на него смотрит, как на старую черепаху, которая выдыхает мудрость… Парень любит Цоя и Летова, у него есть иллюзии… Я думаю, что эстонцы будут любить Цоя и Летова до тех пор, пока Виллу будет играть их музыку на своих панк-дискотеках; и еще я думаю, что Марко недостаточно хорошо знает русский, чтобы догадаться, какую херню порет Томилин о Псое Короленко, Шише Брянском и проч. Пока Томилин говорит заповедными формулами и произносит незнакомые звучные имена, Марко будет смотреть на своего русского папочку как на жреца великой культуры (от которой сам жрец нас подстрекал откреститься). Думаю, скоро парень разберется во всей этой белиберде и пошлет дряблые ягодицы ко всем чертям. Но пока он с нами. Я сопровождал их в Пыргумаа. Правда, очень скоро мне надоело их водить, да и они спешили остаться вдвоем, поэтому вели себя напряженно, как ведут себя люди, которые привыкли получать по шеям. Немного растревожившись (огребут ненароком), я наблюдал за ними издалека. Они вели себя как крысы, совсем не так, как туристы, они ворвались в музей, пропали там часа на два, я потерял их из виду, потом они рылись на барахолке Валентина. Томилин поспорил с ним из-за каких-то пластинок, Валентин не желал уступать, Томилин оживился, они разговорились, даже выпили, договорились, что Марко их будет снимать… Марко оказался настоящим оператором, и камера у него была небольшая, удобная, профессиональная, он ловко ею пользовался, чувствовал момент, находил неожиданные ракурсы, умел стать невидимым. Валентин провел экскурсию, Томилин раскошелился, Валентин отказывался, Томилин настаивал, они неплохо выпили, и Косой раскрепостился, оживленно рассказал версию появления поселка – все: от ручьев и рысей, рыцарей, инквизитора в башне и до появления здесь однорукой Альвины Кирс с этим Шпалой. Его рассказ получился сочным и смешным, чтобы не показывать его страшную свалку и самого Валентина, они поверх его рассказа пустили свои романтические прогулки по дорожкам и тропинкам, показали домики, но так, чтобы они не пугали