Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

своей запущенностью, а наоборот: вызывали восторг от распада вещей; показали странных людей – так, как иногда показывают аборигенов, и тогда, вырванный из своей муторной жизни, абориген кажется таинственным ходоком из какого-то сказочного мира; показали старые качели, аттракционы, которые все больше и больше напоминают Чернобыль. Затем они придумали сюжет. Наша секретарша подогнала фотогеничного парня, высокий, плечистый. «То, что нужно, – шипел Вася, глядя на него сквозь око камеры, – такой парень в кадре, такой контраст…» Решили его снимать. Вот он приезжает на мотоцикле в Пыргумаа с камерой на плече, снимает… Ветер гуляет по мягким некошеным травам, дождь роняет капли на ветви берез, кленов, ольхи, елочки кланяются ветру, нагибаются кроваво-красные кусты вереска. Старенький «Робур», перегруженный навозом и отходами, грустно едет мимо заброшенных аттракционов, дети сквоттеров плюют ему вслед и показывают средний палец. Они сидят в люльках большой ржавой карусели, теребят ряженных в советскую военную форму манекенов, отрывают пуговицы и погоны, девочки из париков вытягивают локоны, золотистые и бронзовые пряди повисают на раскидистых листьях орляка, мальчишки, как дьяволята, откусывают пальцы из папье-маше, отверткой проделав дырку в брюхе, крошат поролоновую нутрянку, мальчики постарше курят, стоя на краях люлек, как на качелях, и раскачивают девочек до визга. Глядя вслед старому «Робуру», один подначивает другого: «Э, это не твой батяня с навозом поехал?» – «Иди ты!». Парень с камерой встает возле качелей, закуривает, осматривается. Тут же из люльки выбирается деловой пацан, говорит: «Здесь нельзя снимать». Парень ему несколько монеток дает и шутливо спрашивает, можно ли теперь снимать? Пацан отвечает: «Все равно нельзя, но так и быть – снимай!» Пацан стреляет сигареты у заезжего мотоциклиста, курит, ловко забирается в люльку. Марко поговорил с Пеэтом и Роттем – показали, как они едут, их лица покачиваются, они угрюмо уезжают… Томилин и Марко довольны. А что они еще могли придумать? Вот парень прячет мотоцикл и крадется с видеокамерой среди елок, находит поле марихуаны… Ландшафты снимает Марко, в них Томилин вставляет наши красивые крупные планы: вот Эркки прогуливается среди марихуаны, нюхает ее, срывает листочек, мнет, сует за щеку, жует и радуется – все то, что я снимал своей дрожащей рукой. Томилин придумал сюжет: молодой человек снимает ночью битву любителей хардкора с зомбаками, пробирается в подвалы, гуляет по лабиринту… Вася попросил Тобара покатать их на трамвае, сняли и его, Тобар тоже байку рассказал, молодой человек выслушал, хлебнул пива, сел в трамвай, лисы за окном, сгущающиеся сумерки (а вот фонарь выплывает из темени, это работа Эркки, это его фонарь); молодой человек едет на трамвае: совы, тяжелые еловые лапы; трамвай едет и едет, намного дольше, чем в действительности… Почему бы не найти для него девушку? А наша секретарша – красивая девушка… Они вдвоем едут на трамвае… девушка роняет голову ему на плечо, он гладит ее волосы, целует… Замечательно! Поснимали бункер и аэроплан. Тобар сказал, что они уже снимали с аэроплана. Томилин ответил, что он видел ту съемку – она не годится, и они полетели, Марко закрепил камеру и спокойно следил за съемкой в компьютере. Парень с девушкой сидят в аэроплане, смотрят на Пыргумаа с высоты птичьего полета… Сколько романтики! А что с ними дальше делать, Вася? Какая разница? Они исчезнут. Они же всего лишь туристы… каких много… Я не стал спорить. Пусть делает что хочет. Что-то идет, и ладно.

Все были заняты… Эркки рылся в наполовину истлевших документах, водил невменяемого от пьянки Казимира по инстанциям, где сам черт ногу сломит, вел переговоры с кредиторами и сенегальской мафией, которую представляли кредиторы. Если от кредиторов-стервятников все-таки избавиться удалось – на некоторое время их упросили дать новым хозяевам отсрочку, то от крыс, тараканов и бомжей никак было не избавиться. Узнав, что судно приобрели эстонские предприниматели, бомжи заикнулись об эстонском гражданстве и европейской зарплате – хотя толку от них на корабле никакого, писал Эркки, они помогают Казимиру пить, бегают за бутылками, развлекают его историями и водят по шлюхам. Прислал несколько видео, с пометкой: «Обязательно надо вставить в наш фильм». Я не стал смотреть, с меня хватило приписки:

В моем положении, когда ты на полузатонувшем корабле по брюхо в иле и мазуте, ничего больше не остается. Это не кино! Это чистое отчаяние! Я никогда не увижу Европы!

Константина тянули в черную дыру родители, но он с юмором воспринимал свою ситуацию, он брал меня с собой: «Поехали со мной. Они зовут тебя в гости. Попьем чай с моими безумными родителями. Это еще тот цирк». И я поехал. Его мать меня презирала и не скрывала этого, но, несмотря на свое презрение, подкрепленное обожанием графа Толстого, она была необыкновенно обходительной, вежливой и даже ласковой со мной, правда, вворачивала цитаты и затаенно ухмылялась, словно хотела сказать: «Ах, все равно вы не понимаете. Бисер, бисер все это». Отец Константина, в прошлом член Интердвижения, теперь – религиозный мрачный сектант, убежденный в том, что Конец света наступил, он разворачивается в наших душах, все мы должны нести ответ, поститься, молиться, исповедоваться (можно друг другу), жалеть о бестолково прожитой жизни и тому подобное, держа руку на Библии с закладкой на Откровении Иоанна Богослова, нес восхитительную чушь, добавляя, что ему жаль моего ребеночка… раз пять сказал, что ему вообще детей жаль. Клуб становился все больше феминистским, о чем нам сообщала пресса, которая следила за клубом. Мисс Маус грызла стену в своем картонном замке. Шпаленковы и Хозяйка пьянствовали. В городе Дит шла перестановка. Кустарь принял решение уничтожить ряд износившихся от сырости статуй, акт вандализма он превратил в перформанс, назвал его «Минотавр». Это было очень утомительно и немного опасно: в костюме «Нептун 2.0» я сжигал из огнемета некоторые статуи, которые уже износились, Томилин напряженно снимал на свою старенькую камеру. Свет в залах Театра был ужасный, лампы тусклые, окна грязные, много дыма, смога. Томилин задыхался в респираторе, то и дело отходил подышать в окно, протирал глаза – он обливался слезами! – я такого раньше не видел. «Ничего, ничего, – говорил Томилин, – сейчас пройдет». Кустарь злился: «Давай, снимай, сейчас сгорит, нечего будет снимать!» Мы были сосредоточены. Каждый кадр на вес золота – ведь переснять не получится. Один раз огнемет ужасно сплюнул огнем в сторону и чуть не гульнул пламенем по камере и Василию, я испугался и работал вдвойне осторожно. На пламя и дым пришло много любопытных. Появилась совершенно бухая Хозяйка, прицепилась к Томилину. «Это кто такой? Ты кто такой, я спрашиваю?!» Он ответил ей резко. Она закатила глаза и завопила истошным голосом: «Шпалу сюда! Живо