Брачный офицер - Энтони Капелла

Кажется, шепот уплыл в сторону. Джеймс, подняв телефонную трубку, произнес едва слышно:

— Двадцать фрицев у Дюссельдорфа.

Дальний голос ответил:

— Здесь Роджер. Голову пригни, не высовывайся.

Через минуту четыре минометных снаряда грянули один за другим в окоп, где Джеймс только что заметил укрепительные работы.

С одной и той же точки он каждые десять минут определял место для наводки. Пулемет, нацеленный на Кельнский Коровник — уже и не «коровник» вовсе, просто нагромождение изрешеченных камней, — изрешетил объект еще основательней, после того, как Джеймс протелефонировал позицию. Радиовещательный фургон у Берлинской Излучины судорожно заметался было, чтобы убраться восвояси, но британские зенитки разнесли его в щепки. Джеймс подхватил трубку, чтобы назвать очередную цель, как вдруг на другом конце услышал:

— Пора возвращаться, дружище!

— Как, уже?

— Планы поменялись. Снимаемся.

Джеймс различил скрытую радость в голосе из трубки. Может, и в самом деле правда то, о чем все говорят, что со дня на день надо ожидать крупного прорыва. Джеймс снова перевернулся на спину и, извиваясь, развернулся так, что головой оказался по направлению к своим позициям, и начал долгий путь ползком обратно по грязи к относительно безопасному укрытию союзнических траншей, к своему блиндажу.

Этот блиндаж вот уже три недели служил ему домом. Сооруженный предыдущей воинской частью, он был размером примерно в пять квадратных футов с накатом, настеленным железнодорожными шпалами и укрепленным мешками с песком. Шпалы были оклеены старыми американскими газетами, и еще один слой мешков с песком был уложен по периметру внизу, чтобы можно было на них становиться, когда внутрь, что случалось нередко, заливалась вода. Доска на куче мешков с песком служила единственно возможной постелью. Долгие дневные часы Джеймс делил это небольшое пространство, — как, к слову сказать, и постель, — с двумя другими, Робертсом и Херви. О них он не знал почти ничего, но вместе с тем узнал их ближе, чем кого бы то ни было. Многие часы, проведенные вместе в этом узком пространстве под почти не прекращающимся обстрелом обнажили их черты и свойства так, будто они знали друг друга вечность. Жилось в блиндаже весьма нелегко, и в то же время многое упростилось. У Джеймса не было ничего, его не заботили деньги, так как их не на что было тратить, он общался с совершенно чужими людьми, как с близкими друзьями, он не мылся и не менял одежды с тех пор, как их недели две назад в последний раз отправляли в душ.

Когда Джеймс подал первое прошение об отправке на передовую, сначала майор Хеткот просто не поверил своим глазам. Итальянская кампания ведь вступает сейчас в наиболее кровавую стадию, и хотя сообщениям об этом запрещено появляться в газетах, союзные солдаты дезертируют сотнями. Иные простреливают себе ступню или бедро, лишь бы не отправляться в бой, а еще больше народу стало жертвами психических недугов — военных неврозов, неврастений, чего не наблюдалось уже давно, со времен окопных сражений на Сомме. Для человека, уютно пристроившегося в службе полевой разведки, лезть по собственной инициативе в пекло, где другие теряют рассудок, выглядело абсолютным нонсенсом.

Вскоре Джеймс сообразил, что простейший способ добиться своего, это рассказать майору о мотивах, побудивших его отправиться на север. Неверие тотчас переросло в шок. Мало того, что брачный офицер не препятствует бракам военнослужащих с итальянками, оказывается, он сам собирается отправиться на поиски некоей итальянской девицы, на которой намерен жениться. Это утвердило майора в его давних подозрениях, что Джеймс по натуре морально неустойчив и, значит, избавиться от него надо как можно скорее. Джеймсу была предоставлена всего пара часов, чтобы собраться и очистить письменный стол. Времени для того, чтобы посетить «Зи Терезу» и выпить с Анджело по прощальному стаканчику граппы, не оставалось. Не было времени и послать весточку в Фишино, и на то, чтобы взглянуть на закат, превращающий Неаполитанский залив в залитое кровью блюдце. Не было времени на стакан марсалы с яйцом в обществе доктора Скоттеры или на то, чтобы пройтись в последний раз по Виа Форчелла. Времени едва хватило, чтобы черкнуть записку Слону, где Джеймс кратко описал, что произошло, и просил друга, пользуясь своими контактами в контрразведке, навести справки о местонахождении Ливии.

По пути в гавань, откуда ему предстояло отчалить в сторону Анцио, на ум Джеймсу пришел куплет сентиментальной лирической песни, одной из тех, какие пели продавцы нот в городском саду под его окном:

Е tu dice: 'I' parto, addio!’Talluntante da stu core…Da la terra da l'amore…Tiene 'o core 'e nun turna?'

Что бы ни случилось теперь, сможет ли он найти ее, нет ли, но Джеймс почувствовал, будто что-то окончилось, что нынешний этап его жизни вот-вот завершится.

В гавани он отыскал судно-госпиталь, на котором должен был отправиться в Анцио. Судно запоздало из-за ненастной погоды и лишь сейчас с него высаживались пассажиры — грузчики-итальянцы тащили на берег бесконечную вереницу носилок, на которых лежали забинтованные солдаты. Джеймс был поражен, до какой степени многие были измазаны в грязи и в копоти. Они скорее походили на измочаленных школьников, выносимых с игровой площадки, чем на солдат: глиной, точно гипсом, были облеплены их локти и колени. Грязь была на губах, в волосах, даже во рту и в глазах. То тут, то там носилки алели кровью, если санитарам не удалось остановить у раненых кровотечение. Почему так случилось, спрашивал себя Джеймс, что он, столько пробыв в Неаполе, до сих пор не видал, как с таких вот кораблей сгружают искалеченных людей?

Хода до Анцио было всего полтора часа, но для Джеймса это явилось вхождением в совершенно иной мир. Судно встало на якорь в нескольких милях от побережья, ожидая темноты, и Джеймс успел полюбоваться закатом, подобным тем, какие видал в Неаполе. Но вот, негромко содрогнувшись, машины набрали скорость, направив судно в крохотный просвет на дальнем берегу, обрамленный судами всех размеров — миноносцами, моторными катерами, даже парой фрегатов, а также качавшимися заградительными аэростатами, которые вечно напоминали Джеймсу летающих слонов. Он стоял на палубе, глядя на приближавшийся берег. Нигде ни огня, и тишина кругом. Невозможно было представить, что это и есть поле сражения.

Высоко в небе над берегом показался одинокий «мессершмитт», лениво кружа, точно шмель.

— Шли бы вы с палубы! — выкрикнул кто-то из матросов. — Это «Будильник Чарли». Может и нас атаковать, если не подыщет цели получше.

Джеймс следил за бомбардировщиком.

— Почему его так называют?

— Каждый вечер тут как тут. По нему часы можно проверять.

«Мессершмитт», не долго думая, развернулся и ринулся на один из миноносцев. Джеймс стоял слишком далеко, не видел, как стрельнула пушка, лишь клубы дыма обозначили ответный огонь зенитных орудий. Через мгновение самолет, развернувшись, полетел назад в глубь материка, попутно обстреливая берег на бреющем полете.

Внезапно громадный столб воды поднялся из моря в ста ярдах от судна, потом еще один, и еще, — будто выдохи какого-то исполинского кита.

— Началось, — сказал матрос. — Всегда одно и то же. На этот раз несколько 122-миллиметровых.

Словно в ответ на какой-то невидимый сигнал, сумерки расцветились огнями — ракеты летели из глубины материка в сторону берега. Заплясали искры, как от ночного костра. Не сразу Джеймс сообразил, что это от вспышек стрелкового оружия.

— Перестрелка пошла, — определил тот же матрос. — Добро пожаловать в Анцио!

Джеймс прошел на капитанский мостик. Казалось, ни капитан, ни команда особого беспокойства в связи с артобстрелом не проявляли, однако все же двигались в гавань зигзагами. Джеймс разглядел вдоль прибрежной линии длинную вереницу солдат, ожидавших, когда причалит судно, невозмутимо спокойных, невзирая на бомбардировку. Многие лежали на носилках. Внезапно слева снаряд угодил прямо в моторный катер, осветив небо и разбрызгивая по поверхности моря горящее масло. Казалось, на береговом плацдарме уже не осталось места, не обстреливаемого немецкими орудиями. Все чаще над головой проносились снаряды, и столбы вздымаемой воды вызвали в воображении Джеймса ощущение, будто гиганта колют иголками наугад, надеясь проткнуть насквозь.

— Когда подойдем к берегу, — прозвучал сквозь грохот голос капитана, — времени не теряйте. Нам надо всех их загрузить и как можно скорее.

Джеймс кивнул. Едва судно носом врезалось в берег, он выпрыгнул на сухое место. Рев, словно от накатившего состава, возвестил о подлете самого крупного снаряда, взметнувшего громадный гейзер морской воды, которая чуть погодя окатила Джеймса с высоты градом мельчайших брызг. Отряхнувшись, он огляделся, ища, кому доложиться. Возле груды артиллеристских снарядов заметил младшего офицера. И не поверил своим глазам: тот стоял и спокойно сворачивал сигарету. Пригнувшись под потоком шрапнели, Джеймс подбежал к нему, выкрикнув: