Брачный офицер - Энтони Капелла

Ливия перестала думать о том, что ее ждет. Страх притупил сознание, мыслить она была не способна. То, что предстояло, — немцы, неминуемое разоблачение, неизбежно последующее наказание, — об этом даже думать было страшно. Проще простого ждать, по приказу спать, вставать, есть, двигаться.

Но тоненький голосок где-то в мозгу твердил, что апатия не навечно, что рано или поздно представится случай бежать. И если возможность выпадет, Ливия ее не упустит.

Ночь была безлунная, но море отсвечивало слабым фосфоресцирующим блеском, И, когда они снова начали приближаться к берегу, Ливия различила береговую линию, черневшую на фоне лилового неба. Катер замедлил ход, и англичанин прошел на корму, посмотреть, нет ли мин на воде. Прошло несколько минут; но вот он, видно, удовлетворившись, обернулся и поднял руку.

Катер набрал скорость. Что-то звякнуло, будто он наткнулся на какой-то предмет в воде, из-под лодки возникла вспышка, — как подводная молния, подумала Ливия: вспыхнуло и погасло. И, словно из глубины моря, вознесся громадный столб воды, взметнув катер вверх. Ливия слышала крики, треск дерева, и только потом, как ей показалось, звук взрыва. Ее кинуло с головой в холодную воду, и Ливия поплыла, но поплыла, внезапно осознав, не в том направлении: в темноте и в сумятице решила, что вверх, а оказалось — вниз, и уже стало распирать легкие. Запаниковала какие-то доли секунды, решив, что ей не выбраться, что вот-вот раскроет рот и наглотается соленой воды, и вдруг почувствовала, что ее, как пробку, выталкивает кверху. Ливия стукнулась затылком о расколотую доску, машинное масло облепило волосы, но здесь был воздух, и истерзанные легкие с благодарностью его вдохнули.

Вокруг всплывали на поверхность и остальные, цепляясь за обломки катера. Ливия огляделась. Берег меньше чем в ста ярдах. Она устало перевернулась на спину и стала пробиваться к берегу.

До берега их доплыло восемь вместе с офицером, который стоял на корме, когда взорвалась мина. Из груди у него хлестала кровь: удивительно, подумала Ливия, откуда у него вообще взялись силы плыть.

Они старались ему помочь, как смогли: сняли мокрую одежду, соорудили навес из ветвей. Помогать отказалась лишь Рената, девушка из неапольских трущоб.

— Он хотел в нас стрелять, — бросила она. — По-моему, он получил по заслугам.

— Он исполнял приказ, — сказала Ливия.

Она подложила еще пару ветвей. Но раненому это не помогло: офицер умер на рассвете. Лопат, чтобы его закопать, у них не было, но над его телом прочли молитву.

— Что теперь? — спросила Абелина. — Искать немцев и сдаваться?

— Ну, и на что ты при этом рассчитываешь? — с упреком сказала Рената. — Для них мы не просто шпионки, для них мы диверсантки. Пристрелят на месте, это в лучшем случае.

— Да, но мы же не по своей воле!

— Думаешь, это имеет значение? Многие немцы пришли сюда тоже не по своей воле. Нет уж, я знаю, что делать.

— Что же?

— Набреду на какой-нибудь город и попытаюсь заработать деньжат. Там, где есть мужчины, женщина с голоду не умрет.

— Ну, а ты, Ливия? — спросила Абелина. — Ты что для себя решила?

Ливия помедлила с ответом, потом сказала:

— Двое парней из моей деревни пришли домой пешком из военного лагеря на севере. Пробрались, благополучно миновав немецкие посты. Если они сумели, значит, сможем и мы.

— Но даже неизвестно, где находимся, — возразила Рената.

— Мы знаем, что нужно двигаться на юг. Потом — мы женщины, уж в нас не будут с ходу стрелять.

— Ты посмотри, как мы одеты! — возразил кто-то.

И верно: одежда на них была такой, какую их тюремщики считали пригодной для борделя, не для пешего перехода.

— Все же я хочу рискнуть, — сказала Ливия. — Будь что будет, только не то, на что союзники нас посылали. Кто со мной?

— Я пойду, — сказала Абелина.

К изумлению Ливии Рената тоже сказала:

— Ну ладно! Пожалуй, можно попытаться. Всегда смогу отколоться по пути, если передумаю.

— Слишком это далеко, — отозвалась девушка, имени которой Ливия не знала. — Я останусь тут.

Остальные трое тоже решили, что пытаться вернуться в Неаполь слишком далеко и слишком опасно, хотя ни одна не имела четкого представления, что делать. Видно, они уже давно привыкли действовать по указке мужчин, — тех, с которыми спали, своих сутенеров, или офицеров диверсионной службы, — так что утратили волю и независимость. Ливия понимала, что эти из страха и по своей инертности, возможно, придут к тому, чего от них ожидали союзники. Ливия, как могла, убеждала, но силком тащить их с собой не имело смысла. В походе с такими было бы достаточно тяжело.

Ливия, Абелина и Рената направились в глубь материка, пока не дошли до первой деревни и не разобрались, где именно находятся. Выяснилось, что оказались они западнее Рима. Это Ливию слегка приободрило. Похоже, они всего в семидесяти милях от линии фронта, откуда еще семьдесят миль до Неаполя.

Вскоре обнаружилось, однако, значительное несходство между горожанкой Ренатой и деревенскими Ливией и Абелиной. Рената в жизни не прошагала больше мили, и уже к середине дня стала жаловаться на мозоли и усталость.

Устала и Ливия.

— Можем передохнуть, — сказала она, — но надолго нам останавливаться нельзя, иначе мы никогда не дойдем.

Девушки присели на траву, сняли туфли.

Внезапно послышался шум приближающихся машин. Ливия подумала, где бы укрыться, но девушки не успели двинуться с места, грузовики показались гораздо быстрей: колонна немецких грузовых машин, в каждой полно солдат. Сидевшие в кузове весело замахали девушкам, водители засигналили, и Рената подняла кверху палец.

— Ты это зачем? — со страхом спросила Абелина. — Разве не опасно?

— Ничего, я поеду с ними!

Рената побежала к последнему грузовику. Немного поколебавшись, Ливия с Абелиной последовали за ней.

Солдаты, сидевшие в кузове, втащили девушек туда, перекрикиваясь друг с дружкой по-немецки, и их физиономии расплывались в ухмылке. По хохоту, Ливия поняла, что произносилось что-то скабрезное. Присесть было негде, — солдаты показывали рукой, чтоб девушки сели к ним на колени. Ливия отрицательно замотала головой, в это время грузовик тронулся, и она повалилась на дно кузова.

Чьи-то руки подхватили ее, громадный детина бережно, но уверенно усадил ее себе на колени. Напротив Рената с Абелиной уже сидели на коленях у других солдат. Усадивший к себе Ливию улыбнулся ей, сказал:

— Ich Heinrich![65]

И вопросительно ткнул в Ливию пальцем.

— Ливия, — нервно бросила она.

— Bella[66] Ливия.

Видно только это слово он и знал по-итальянски. «Bella». Он принялся легонько подбрасывать ее на коленке, как ребенка. Увидав, что она едва не задохнулась, с виноватым видом прекратил.

Так на коленях у солдат они проехали миль двадцать, вытерпев редкие робкие поцелуйчики, нестройное пение, раскаты громового хохота. Когда наконец грузовики остановились, и солдаты спустили девушек на землю, тем даже было жаль, что немцы уезжают.

Они целый день ничего не ели, и к тому времени, как прошли очередные миль десять, уже стало смеркаться. Терять им было нечего, девушки постучались в первый попавшийся дом в ближайшей деревне. Хозяева были бедны, хозяйство разорено войной, но странниц встретили радушно, дали им немного хлеба, а потом указали на сарай, где те могли переночевать. Рядом стояло абрикосовое дерево, Ливия наелась абрикосов и, засыпая, вспоминала абрикосы Фишино.

На другое утро, едва забрезжил рассвет, они снова были в пути. Шли целый день. Жара стояла невыносимая. Солдаты, которые могли бы их подвезти, сегодня не попадались, и, если ни считать схватки в воздухе двух самолетов, иных свидетельств военных действий они не встретили. Правда, отсутствие скота на пастбищах и еще заброшенность и запущенность виноградников говорили о том, что было все-таки в мирном пейзаже что-то непривычное. Да и деревни, которые встречались в пути, были до странности тихие. Редко даже когда собака тявкнет.

В глубине долины от горизонта поднимался в небо столб дыма. Когда подошли поближе, Ливия стала гадать, что бы это могло быть. Не след ли это сражения; может, горящий грузовик? Вокруг ничего особой опасности не предвещало, и девушки продолжали идти вперед.

Лишь подойдя совсем близко, поняли, откуда дым. Он шел из деревни. Подходя к околице, девушки не встретили ни единой живой души, но Ливия была убеждена: здесь кто-то что-то жарит. Они уже так давно ничего не ели, что обострившееся обоняние было нацелено прежде всего на запах пищи, и она могла поклясться, что ветерок доносит запах жарящегося мяса, как будто буйволицу жарят на вертеле. У Ливии потекли слюнки.

— Здесь есть еда, — сказала она своим товаркам. — Может, удастся немного выпросить.