Брачный офицер - Энтони Капелла

Они завернули за угол, и увидели, что дым валит из горящей церкви. И только тут Ливия поняла: что-то не то в этом запахе. Да, он отдавал жареным, но было в нем что-то приторное, отчего неприятно щекотало в глубине гортани, и тянулся он из той церкви, что горела.

— О Боже! — в ужасе прошептала она, прижав пальцы к губам.

Почерневшая дверь в церковь слетела с петель. Крыша прогорела насквозь, и падавший в прорехи солнечный свет позволял рассмотреть, что внутри. Иные скрючившиеся, почерневшие тела сгорели дотла. Другие сильно обгорели. Одни застыли черной кучей вокруг алтаря, который и сам превратился в обуглившуюся колоду. Остальные распластались у двери, будто пытались спастись. В основном это были женщины и дети.

Отведя взгляд, Ливия заметила сидевшую на дороге старуху. Та раскачивалась взад-вперед, будто баюкала младенца, только в руках у нее было пусто. Ливия подошла к старухе, присела рядом на корточки.

— Что тут было? — тихо спросила она.

— Партизаны, — тупо сказала старуха.

— Это сделали партизаны?

— Нет. Немцы. Сказали, что мы позволяем партизанам забирать у нас провизию. — Старуха стукнулась лбом о землю. — А что нам делать! Мы говорили партизанам, чтоб уходили, а те все приходят и приходят. Тогда явились немцы и загнали всех в церковь. Набросали туда гранат. Потом подожгли.

— Как ты-то уцелела?

— Меня оставили в живых, чтоб я про это партизанам рассказала. Одна я и осталась. — Старуха часто заморгала. — Все сгорели — моя семья, соседи, внучка. Они даже собак пожгли.

Ничем помочь старухе они не могли. Молча покинули опустевшую деревню, направились вниз по холму. По всей долине у горизонта еще над несколькими холмами клубился дым. Когда стемнело, девушки сгрудились в кучку под деревом, но в ту ночь никто из них почти не сомкнул глаз.

На следующее утро они снова были в пути. Чувство голода у Ливии пропало. Стоило вспомнить тот запах, ее тотчас начинало мутить. Постепенно девушки стали все чаще натыкаться на следы военных действий. То на лежащий у обочины перекореженный армейский грузовик с громадной воронкой в том месте, где ему в бок попал снаряд; то вдруг на раскиданные рамы пулеметов и пустые ящики из-под патронов; то на изрешеченный пулями труп привязанного к дереву обнаженного человека, оставленного на добычу птицам и лисам. Лишь когда у Абелины начали от голода подкашиваться ноги, они решились постучаться в одну из дверей. Удивительно, но им дали поесть, — женщина провела их в кухню и дала немного вареного риса. Ливия от души благодарила ее: видно было, что женщина и сама пробивается впроголодь, к тому же и прохожих кормить было рискованно из-за учиняемых немцами расправ.

Женщина отмахнулась от благодарственных слов.

— У меня сын воюет в России, — сказала она. — Если я не пущу вас на порог, может, и его там не пустят. А накормлю вас, тогда, может, Господь позаботится, чтоб и его там кто накормил.

Ночью Ливия сидела и, думая, что это летняя гроза, смотрела, как южнее над горизонтом небо озаряется вспышками. Но, решив, что по виду вспышки на молнию не похожи, поняла: это перестрелка с обеих сторон у линии фронта.

На другой день впереди на дороге показалась колонна бронированных немецких машин, и девушки решили не рисковать и пойти в обход. Безнадежно сбившись с пути, они целый день проплутали в глубокой лощине, не сумев даже вернуться на тропу, с которой свернули в сторону всего на несколько метров.

Теперь дорога шла в гору. Руки и ноги у Ливии стали будто свинцовые, голова отяжелела и кружилась. По Абелине было видно, что ей и того хуже. Кожа блестела от пота, она брела шатаясь с блуждающим взглядом. Ливия шагнула к ней, чтобы подхватить за руку, и в этот момент Абелина споткнулась и упала. Ливия пощупала ей лоб: та вся горела. Вероятно, начался очередной приступ болезни. Подошла Рената, поддержала Абелину с другой стороны, но передвигаться теперь пришлось еле-еле, Абелина тяжело повисла у них на руках.

— Что вы тут делаете? — раздался мужской голос.

Ливия оглянулась. Никого не увидев, она было решила, что ей почудилось.

— Если они и ищейки, — сказал второй мужской голос, — то уж очень симпатичные.

Из зарослей вышли двое. В изношенной выцветшей военной форме, на ногах простые сандалии с тесемками, обмотанными вокруг ляжек, какие носят крестьяне-горцы; на шее у обоих повязан ярко-красный платок. Каждый с винтовкой, винтовки наставлены на женщин.

— Куда идете? — спросил один.

От усталости Ливия не испытывала ни малейшего страха:

— Хотим пробраться в Неаполь.

Человек, подумав, сказал:

— Здесь вам не пройти. Мили через две наткнетесь по дороге на наблюдательный пункт tedesco.

— Обойти как-нибудь можно?

— Только если через горы.

— Нам надо хоть где-то передохнуть, — сказала Ливия. — Вон у нас девушка захворала, да и мы обе выбились из сил. Можно тут где-нибудь переночевать?

— Что скажешь? — тихо спросил человек своего товарища.

Видно, второй ему кивнул, потому что первый повернулся к женщинам и сказал:

— Можете с нами пойти. Но если замечу, что кто-то сигнал подает, мигом пристрелю.

Он сделал шаг вперед по дороге и махнул девушкам, чтоб шли за ним, шутливо бросив:

— Прошу, дамочки! Впереди долгий подъем.

Они шли в гору целый час, по очереди поддерживая Абелину. Наконец оказались в каштановой роще, посреди которой их проводник остановился.

— Ну вот, — сказал он, озираясь. — Милости просим в наш casa.[67]

Ливия растерянно оглядывалась. Почему они тут остановились? Но, присмотревшись внимательней, разглядела разбросанные между деревьями шатровые палатки, замаскированные листвой и ветками. Оттуда появлялись люди взглянуть, кто пришел. Одни в военной форме, другие в крестьянской одежде, у некоторых самодельные куртки из овчины. И у каждого на шее, как и у тех, провожатых, красный платок.

От одной из групп откололся молодой человек, подошел.

— Добро пожаловать, товарищи! Меня зовут Дино. Вы поступаете под мое командование.

Совсем юный, ему не было и двадцати двух, Дино уже обладал притягательной твердостью настоящего командира. Сначала к внезапному появлению трех женщин в своем лагере он отнесся с подозрением.

— Если работаете на фашистов, — жестко припечатал он, — к рассвету будете расстреляны.

Ливия снова объяснила, что они пытаются добраться до Неаполя.

— Не лучшее выбрали время для пересечения линии фронта, — сказал Дино. — Если не немцы прикончат, то попадете под артобстрел союзников. Подождите хотя бы пару недель. Пока немцы не повалят отступать мимо наших позиций. Тогда, — широким жестом он обвел рукой горизонт, — ничто не помешает вам добраться до Неаполя.

— А можем мы переждать здесь в лагере?

— У нас не постоялый двор. На постой заработать надо.

— Это понятно.

— Что умеете делать? По внешнему виду, уж простите за откровенность, вы шлюхи.

— Отчасти так и есть, — кивнула Ливия.

— Тогда вы жертвы капитализма, здесь вас никто эксплуатировать не будет. Стряпать кто может?

— Я могу, — произнесла с дрожью в голосе Ливия, — только, пожалуйста, не сейчас!

— Стрелять умеете?

— Я умею. Я деревенская, с детства зайцев отстреливала.

Сняв с плеча винтовку, Дино протянул Ливии.

— Стреляй вон в то дерево! — велел он, указав на каштан в пятидесяти ярдах.

Дрожащей рукой Ливия поднесла винтовку к плечу. Она была тяжелей отцовского ружья, и от голода Ливия еле держалась на ногах. Но все же встала так, как учил ее отец, и с легким выдохом нажала курок. Больно ударило в плечо, и через долю секунды послышался трескучий удар пули по стволу.

— В немца так сможешь? — коротко бросил Дино.

Ливии представились черные, обуглившиеся тела в церкви. Да, она смогла бы убить тех, кто это сделал. Но тотчас вспомнились подвозившие их добродушные, горланившие песни, застенчивые солдатики. Их смогла бы она убить? А ведь это один и тот же народ — и те, кто пел, и те, кто сжигал людей.

— Смогу, — сказала Ливия.

— Отлично, — кивнул Дино.

Он проводил ее в одну из палаток и указал на кучу попахивающей одежды, чтоб она выбрала себе подходящую. Ей удалось отыскать военную форму — штаны цвета хаки и рубаху из грубой плотной ткани.

Дино вручил Ливии красный платок.

— Что бы ни надела, всегда носи его. Мы — гарибальдийцы, это наше революционное знамя. Bagdolini, монархисты, носят синие платки. Если они тебе больше по душе, то, пожалуй, тебе здесь делать нечего, переправим тебя в другой лагерь.

— Так вы — коммунисты?

— Да. А ты знаешь, что такое коммунизм?

— Понятия не имею, — призналась Ливия.

— Мы тебя просветим. То есть, если захочешь остаться с нами.