Темный путь. Том второй - Николай Петрович Вагнер

и Магоги!! Кто победит: рабочие или евреи?.. Это только одни близорукие не видят… Это страшный, ужасный, роковой вопрос… Мир делится на два воинствующих лагеря…

— Вы забываете буржуазию, — сказал я.

— Да это и есть еврейство! Жидовство!.. Одни и те же стремления: задавить, поглотить, нажиться!!

LIV

Мы остановились. Мимо нас спускались к Фонтанке пожарные. Усталые лошади шли шагом, еле плелись. Колокольчики звенели как-то тихо и редко. Да и сами серые меднолобники, очевидно, дремали на козлах.

Я оглянулся кругом. С севера поднимался резкий, холодный ветер, и я чувствовал, как внутри меня все дрожит.

Помню, Нерокомский заметил мне заботливо:

— А вы довольно легко одеты… Погода меняется… Того и гляди… настанет осень среди лета…

Помню, городской шум утихал. Отрывочные, неопределенные звуки доносились из какого-то далека, Все небо порозовело, вся набережная была пустынна. И только в одном месте, около Измайловского моста, толпился народ. Одни стояли на панели и смотрели вниз, другие столпились на лестнице и все стояли молча.

Помню, как только мы подошли к этой толпе, словно кто-то вдруг толкнул меня прямо в сердце. Точно в каком-то сне, я вспомнил такую же толпу, на набережной, у воды и вытащенную из нее утопленницу.

В одно мгновение, не помню как, я растолкал стоявших и сбежал вниз, на небольшой плот. На нем была кучка народа, я пробрался вперед. Передо мной лежала она — Жени.

— Шабаш, ничего не поделашь! — говорил один высокий мужичина в красной рубахе, по-видимому дворник. И он отирал пот рукавом рубахи.

— Как ничего не поделаешь?! — вскричал я, быстро догадавшись, о чем они говорили. — Давай, братцы!.. Выноси ее наверх! Там больше простора.

LV

И я вместе с Нерокомским, который сбежал вслед за мной, подхватили несчастную под мышки. Она вся была мокрая и вода текла с нее, как из губки.

В одно мгновение, не знаю как, мы внесли ее наверх и начали качать… Какой-то чиновничек в вицмундире, доктор, как потом оказалось, распоряжался нашими действиями.

Какая-то баба причитала и голосила и всем рассказывала одно и то же:

— Матушка! Голубушка наша! Христова угодница, видно невтерпёж пришлось!.. Иду я, знашь, по тротуару-то, а она впереди меня идет и шатается, шатается… болезная. Что, думаю, больна аль пьяна, дака я догоню, погляжу… Пошла, знашь, скорей… А она до лестницы-то дошла скорехонько, скорехонько сбежала и прямо с разбега… бултых!.. Так у меня все инда жилки затряслись… Владычица!.. Что, мол, тако?.. Добежала я до лестницы, а вниз-то боязно сойти… И вдруг она вынырнула и таким тихим голоском, ровно говорит: «Спасите!» Тут уж я принялась кричать не в свою голову… Люди Божьи, кричу. Христа ради!.. Спасите!!!

Мы все между тем откачивали ее. Голова моя кружилась. Я чувствовал, как во рту у меня горкло и губы слипались. Холодный пот выступал на лбу.

LVI

— Стойте, господа, — сказал доктор. — Вот что! Несите ее ко мне, тут недалеко. Мы попробуем ее воздухонагнетательным прибором… у меня есть прибор такой.

И мы перенесли ее в квартиру доктора. Двое городовых или будочников провожали нас.

В квартиру доктора вошло только четверо из нас, которые несли ее. Остальных не пустили.

Тотчас же мы развернули и поставили посредине два ломберных стола. Доктор придвинул к ним свой аппарат. Он разжал каким-то инструментом стиснутые зубы утопленницы и вставил в него концевую трубку аппарата.

— Вертите, — сказал он.

И мы начали вертеть колесо. Через несколько минут он остановил.

Он расстегнул ей грудь, распахнул корсажик, разорвал рубашку и начал втирать рукой снизу вверх, к горлу, то с того, то с другого бока. Он тер с четверть часа. Мы все молча стояли и смотрели. Все, кажется, надеялись, что жизнь еще теплится, не угасла, что смерти еще нет здесь.

Я взглянул на моего спутника.

Мне кажется, он шептал: верьте!

— Ну! — сказал тихо доктор, отирая пот и не обращаясь ни к кому в особенности. — Мы сделали все, что велит долг и наука… Эй! Кто тут?! Абрам!.. Надо в покой…

— Доктор! — сказал я. — Позвольте еще одну минуту… Повремените! — Голос мой дрожал и прерывался.

Он посмотрел на меня пристально.

— Вы что же, родственники ее будете, что ли? — спросил он.

— Нет! Но я знаю всю семью, ее отца, мать. — И при этом слове, «мать», я чувствовал, как слезы прихлынули мне к глазам и полились.

— Я сам как будто сомневался, — сказал тихо доктор, смотря на ее обнаженную грудь и ее лицо. — Если б здесь было удушье… если б она захлебнулась, то была бы синева в лице. А вы смотрите!.. Ни кровинки, и зубы стиснуты. Это что-то нервное… Syncope.

И он замолчал, и все молча смотрели на нее.

Я прикрыл ее грудь платком.

«Точно мертвую, — подумал я… — Да неужели она еще жива»? И мне вспомнился припадок с ней сегодняшним утром.

LVII

К доктору подошел будочник, и он послал его за квартальным, а затем ушел во внутренние комнаты, и все разошлись мало-помалу. Остались только мы с моим спутником. Через полчаса пришел квартальный и принялся за составление протокола. Я сказал ее имя и фамилию.

Голова моя кружилась, сердце ныло, ноги дрожали, я машинально опустился на близстоящий стул, машинально засунул руку в боковой карман и вынул из него баночку с эфиром, ту самую баночку, которую я сегодня утром, впопыхах, сунул в карман и забыл о ней.

Я быстро поднялся со стула и подумал: «Все равно если не поможет, то и не повредит». Я поднёс баночку к ее носу.

Я держал минуту или две. Лицо ее так же было покойно, мертво, ноздри не шевелились и не дрожал ни один мускул. Нерокомский заботливо и участливо, пристально следил за моими движениями.

— Вы бы того, — посоветовал он шепотом, — платок намочили эфиром и положили бы.

Не сознавая ясно, что говорит он, я выдернул платок и опрокинул на него баночку. Я хотел слегка смочить его, но руки не слушались, и вся баночка вылилась.

Он взял у меня платок и положил его на нос и на рот ей. Сильный, резкий запах эфира понесся по зале.

LVIII

Мы молча стояли и смотрели. Мы ждали. Петр Степаныч смотрел на нее каким-то сосредоточенным, свирепым, казалось мне, взглядом. Он точно магнетизировал ее.

«Он, верно, проклинает ее за ее самоубийство», — подумал я.

В комнате была удивительная, почти полная тишина. Только в передней громко зевали будочники;