'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

Он покачал головой:

– Каждый день Хизр Хаз или кто-то из его ордена спрашивает меня: «Кто есть Хисти?», и, когда я отвечаю «отец» вместо «святой», они бьют меня плетью. Моя спина – не самое приятное зрелище, дорогой брат. Если попытаешься помочь мне, изобьют и тебя. Не позволяй, чтобы о твоей вере узнали, никогда. Просто помни, что нас много – тысячи, десятки тысяч. Ты не один. Свет может казаться тусклым, но он есть. Просто знать это – уже помощь. Помни слова нашего возлюбленного отца: «Нести истину – все равно что нести раскаленные угли». Держи эти угли в своем сердце, дорогой брат.

Это и правда были слова отца Хисти. Мой муж особенно любил повторять их. Все книги Двенадцати предводителей сожгли, и из своих наблюдений я поняла, что силгизы и иные нынешние сторонники Пути потомков приписывали им вымышленные высказывания, так откуда же Вафик знал истинное? Простое ли это везение, что несколько истинных изречений пережили шесть столетий, пока нас не было?

Шаги. Приближалась стража. Я закрыла окошко и начала махать шваброй, пока не завершился цикл и я не вернулась в шкаф.

Я не узнала необходимого для разработки идеального плана восстановления праведного правления Потомков, так что придется узнать больше. Отдыхать некогда. Слишком многие пострадали и продолжают страдать за то, что несут истину. То, что я жила во дворце, сладко ела и спала на шелковых простынях, не давало мне права хоть на миг выпустить раскаленные угли из рук.

Но у меня были свои ограничения. Например, после перехода в человека нельзя овладеть кем-то еще до захода или восхода солнца. Так что я занялась тем, чем пренебрегла утром, – приняла ванну.

В купальне в горячем угловом бассейне сидела Селена. Другие наложницы болтали друг с другом, входили и выходили из теплых и холодных бассейнов и парных. Вера помогла мне выбраться из кресла, раздеться и залезть в горячий бассейн. Крестейка своей замкнутостью и потерянностью напоминала меня сразу после прибытия сюда, а гарем было трудно выносить в одиночку.

– Все хорошо, дорогая? – спросила я Селену по-сирмянски.

Это вывело ее из задумчивости. Белоснежные щеки порозовели, и она прикрыла грудь руками. Скоро она, как и я, узнает, что в гареме Кярса нельзя сохранить стыдливость.

Кожа ее ладоней сморщилась. Как долго она здесь отмокает?

– Вполне. А тебе лучше?

– Лучше с каждым днем, если не считать постигшей нас всех трагедии.

– Соболезную твоему горю. – Слова прозвучали очень сухо. – Я слышала, что он был… добрым правителем.

Если верить Самбалу и Мириме, Селена – дочь императора Крестеса. Она говорила на сирмянском только потому, что была заложницей шаха Сирма. А я – лишь потому, что этот язык похож на один из трех, на которых говорили в Вограсе, когда я там жила. Остальными были вограсский и парамейский.

Со своим безупречным, по-детски мягким лицом Селена казалась слишком юной даже для этого гарема. Шестнадцать, по словам Миримы. Насколько она умна в этом чудесном возрасте? Чтобы сбежать от шаха Сирма, определенно требовалась сообразительность. Насколько осторожной нужно быть рядом с ней?

– Все наладится, милая, – сказала я. – Аланийцы не такие дикари, как сирмяне. Здесь есть культура.

Я так часто слышала похвальбу аланийцев, но не знала, так ли это. Сирмян здесь не любили. Я читала, что после восстания янычаров несколько десятилетий назад они отменили титулы вроде султанши или паши, и потому делами заправляли рабы, и, похоже, к этому шло и здесь.

– Все так говорят. Как будто заложнице вдали от дома и близких вообще может быть хорошо.

Одной заложнице точно понравилось. Бедная Сира. Я не была уверена, что убила ее, и другие свидетели тоже не могли точно сказать, жива она или мертва. В любом случае, все закончилось плохо. Скорее всего, она похоронена в песке или едет в Пустошь вместе с силгизами. После содеянного я не имела права жалеть ее и потому старалась не думать о ней, чтобы не отравлять себя чувством вины.

– Ты молишься? – Я бросила в воду лепестки ромашки, погрузила в нее волосы и снова подняла голову. – В городе есть прелестная часовня. Я отведу тебя туда, как только смогу ходить. Может, ты даже встретишься с епископом Аланьи.

– Я никогда не прекращала молиться и не прекращу.

Какая набожная. Хотя ее боги не имели здесь силы, она тоже несла угли на свой лад.

– Я была бы рада посетить храм, – сказала она. – Сирмяне не позволяли мне. Но я… не могу их винить… после того, что произошло.

– После войны с Крестесом?

Она покачала головой:

– Не просто войны. В небе появился Архангел с крыльями шире облаков и мечом выше гор. Я тоже его видела, и потому никогда не утрачу веры. Теперь я как апостолы. Я не просто верю, я видела. И многие тоже видели его. Они поспешили принять нашу веру, чтобы спастись в лучах Архангела, и поэтому Мурад полностью запретил ее… под угрозой изгнания, пыток или тюрьмы.

Като рассказывал об ангеле в небе над Костаной, но, согласно его версии, Лат разорвала его на тысячу тысяч кусков, и гулямы возликовали. В любом случае, все это не по-настоящему. Возможно, какое-то колдовство. Что бы там ни было, Селена в него верила, голос звучал твердо. Мы похожи больше, чем я думала. То, что сирмяне делают с этосианами, аланийцы сделали с нашим Путем, хотя все латиане поклоняются одной богине и почитают того же человека.

– Здесь тебе не запретят. – Я потерла руки щелоком с ароматом розы и ополоснула. – Этосиане даже входят в меджлис. И Кярса не интересует, какую веру ты исповедуешь. Меня возит девушка, Вера, так она даже не может описать бога, которому молится. Он выглядит как… колонна с лицами и руками.

Селена хихикнула. Ее улыбка и правда была прелестна.

– Йормаголгалгар, рутенский спящий бог.

Я искренне рассмеялась впервые за очень долгое время.

– Я не стану даже пытаться произнести это.

Мы обе смеялись – небольшое облегчение в неспокойное время.

– Рутенцы очень упертые, – сказала Селена. – Мой дед отправил туда армию и миссионеров. Рутенцы съели половину из них.

Не знаю почему, но меня это ужасно развеселило. Я не могла перестать смеяться. Селена присоединилась ко мне, а остальные наложницы с недоумением смотрели на нас.

– Тише, дорогая, – сказала я. – Сегодня день траура. Если нас увидят смеющимися.

Селена кивнула:

– Да, конечно. – Она помедлила, затем набрала воздуха, надув белоснежные щечки. – Можно мне… зайти к тебе попозже?

Похоже, я заслужила доверие всего лишь непринужденной и искренней беседой.