Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

статье 1910 года он повторил свой довод: “ [Длительные] войны невозможны в эпоху, когда существование нации зависит от непрерывного прогресса торговли и промышленности… Стратегия войны на истощение не достигнет успеха, если содержание миллионов потребует миллиардов”{1017}. Подобные доводы звучали в июле. В Берлине российский поверенный еще 22 июля предупредил германского дипломата, что “немецкие акционеры… из собственного кармана заплатят за методы австрийских политиков”{1018}.

На следующий день Эдуард Грей в беседе с австрийским послом графом Менсдорфом-Пули предположил, что война “должна повлечь настолько огромные расходы и в такой степени повредить торговле”, что “в ходе или после нее случится полный крах европейского кредита и промышленности”{1019}. Война на континенте, 24 июля известил он Лихновского, приведет к “абсолютно непредсказуемым… результатам: всеобщему упадку и обнищанию. Промышленность и торговля будут разрушены, власть капитала повержена. Следствием упадка производственной деятельности станут революционные движения, подобные тем, какие видел 1848 год”{1020}. (Это не просто риторический прием. В начале августа в Лондоне всерьез опасались “начинающейся паники из-за нехватки продовольствия”, которая в случае своего “распространения в массе трудящегося населения” приведет к “серьезным неприятностям”{1021}.) 31 июля Грей даже воспользовался этим доводом для оправдания английского невмешательства. Поль Камбон докладывал в Париж:

Есть мнение, что грядущий конфликт обернется неприятностями для европейских финансов, что Англия стоит перед лицом беспрецедентного экономического и финансового кризиса и что сохранение англичанами нейтралитета может оказаться единственным способом избежать полного краха европейской системы кредита{1022}.

Хотя в среднесрочной перспективе прогноз оказался неверен, в кратко- и долгосрочной перспективе он был справедлив. Котировки на Венской бирже начали снижаться еще 13 июля. Макс Варбург сразу после убийства в Сараеве начал “представлять, что можно продать, и сворачивать проекты”, и уже к 20 июля крупнейшим гамбургским банкам пришлось принимать меры для нейтрализации паники на бирже{1023}. Ранний приход кризиса в Гамбург, возможно, был обусловлен неоднократными намеками официальных лиц на то, что войны не избежать. 18 июля кайзер приказал известить о вероятной мобилизации владельца судоходной компании Альберта Баллина. Три дня спустя Рейхсканцелярия обратилась в Сенат с вопросом о распределении рабочей силы между регионами в случае войны{1024}. 23 июля МИД отправил в Гамбург своего представителя с экземпляром австро-венгерского ультиматума Сербии. Вечером 28 июля, когда в Гамбурге узнали, что германское правительство отвергло предложение Грея провести в Лондоне конференцию министров иностранных дел, на Гамбургской бирже началась такая паника, что Варбург был вынужден связаться с Вильгельмштрассе. Ему поручили объявить, что, хотя правительство не считает предложение созвать конференцию держав “реалистичным”, будут продолжены “ [двухсторонние] переговоры на уровне кабинетов министров, которые идут с огромным успехом”. Несмотря на то, что это лицемерное заявление было встречено аплодисментами, биржа в тот день не открылась{1025}.

В Лондоне кризис не был заметен до 27 июля (на следующий день Австро-Венгрия объявила войну Сербии): тогда немецкие банки начали изымать вклады и закрывать счета{1026}. То, что это лишь начало, стало ясно на следующий день, когда (это застало лорда Ротшильда врасплох) парижские родственники прислали ему шифрованную телеграмму с требованием продать “здесь побольше консолей французскому правительству и сберегательным банкам”. Ротшильд отказался, сначала сославшись на технические затруднения (“при нынешнем состоянии наших рынков сделать что-либо подобное совершенно невозможно”), а после прибавил, что “если мы продадим золото континентальной державе, чтобы выиграть самим в то время, когда слово «война» у всех на устах”, это произведет страшный эффект{1027}. Несмотря на заверения, данные французским родственникам в том, что содержание их депеш останется в тайне, Ротшильд рассказал о произошедшем Асквиту. Тот принял новости стоически, охарактеризовав их в разговоре с Венецией Стэнли как “не предвещающие ничего хорошего”{1028}. В дневнике Асквит позволил себе большее: “Сити… в ужасном состоянии, в унынии и параличе… Ожидания мрачные”{1029}.

Первым настоящим признаком кризиса стал обвал рынка облигаций. 29 июля курс консолей опустился с более чем 74 до 69,5 и продолжил снижаться, когда биржа открылась вновь. Прежде британские консоли служили в случае кризиса последним прибежищем инвестора (кроме золота). 1 августа журнал Economist назвал беспрецедентным падение на 5,0: увеличение разницы курсов продавца и покупателя на целый пункт было сопоставимо с историческим средним значением 1,8. Облигации других держав подешевели еще заметнее{1030}. В общем, прогноз Блиоха о 25–50-процентном падении курса облигаций стал сбываться. Упал и курс акций, в первую очередь неевропейских компаний. 28 июня Кейнс “отважно” приобрел (предположив, что Россия и Германия не примут участия в сербско-австрийском конфликте{1031}) акции горно-металлургической компании “Рио Тинто” и Канадской тихоокеанской железной дороги — и стал одним из множества инвесторов, понесших крупные убытки.

Графики на рисунке 9, кроме демонстрации масштаба кризиса, позволяют оценить ожидания Сити. Как мы видели, до 3 августа не было известно, вступит Англия в войну или нет. Поэтому курс до 1 августа позволяет понять, чего Сити ожидал от конфликта исключительно на континенте. 18 июля — 1 августа (последний день, когда были опубликованы котировки) подешевели облигации всех ведущих стран, но при этом некоторые подешевели сильнее. Российские четырехпроцентные облигации подешевели на 8,7 %, французские трехпроцентные — на 7,8 %, а германские трехпроцентные — всего на 4 %. В отсутствие ясности по вопросу о британском вмешательстве Сити (как и в 1870 году) поставил на Мольтке. Однако решение англичан встать на сторону Франции все осложнило, поскольку это означало глобальный затяжной конфликт. Если бы европейские фондовые рынки работали и после 1 августа, курс всех ценных бумаг продолжал бы падать. И есть все основания думать, что этот обвал затмил бы любой из кризисов XIX века, в том числе 1848 года.

Рисунок 9. Еженедельные заключительные цены государственных облигаций стран континентальной Европы на Лондонской бирже в 1914 г.

источник: Economist.

Как предсказывал Жорес и другие, банкиры в 1914 году прилагали все силы для того, чтобы предотвратить войну: они лучше политиков понимали, что большой конфликт вызовет финансовый хаос. Лорд Ротшильд 27 июля сообщил своим родственникам, что “никто [в Сити] не думает и не говорит ни о чем ином, кроме как о ситуации в Европе и о последствиях… если не будут предприняты серьезные шаги для предотвращения европейского конфликта”{1032}. “Австрия действует неуклюже, — написал он 30 июля, — но в высшей степени преступно принести миллионы жизней во имя оправдания… жестокого убийства, которое