Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

Кейнс тщетно пытался отговорить брата Джеффри и своего друга, венгра Ференца Бекаши, идти воевать. В конце октября 1914 года, когда погиб Фредди Хардмен, друг Кейнса, последний написал Дункану Гранту: “Это делает предельно несчастным и заставляет страстно желать, чтобы война прекратилась как можно скорее и почти на любых условиях. Невыносима мысль о том, что он должен умереть”{995}. Последующая гибель Бекаши и Руперта Брука, еще одного друга из Кембриджа, усилила страдания Кейнса{996}. В феврале 1916 года Кейнс, которому не нужно было отправляться на фронт из-за работы “национального значения” в Министерстве финансов, настоял на освобождении от призыва по соображениям совести. 4 января он сказал леди Оттолайн Моррел, что желал бы “всеобщей забастовки и настоящего восстания, чтобы проучить… этих сволочей, приводящих нас в бешенство и унижающих нас”. В декабре 1917 года Кейнс сказал Дункану Гранту: “Я работаю на правительство, которое презираю, во имя целей, которые считаю преступными”{997}.

И даже те, кто ушел добровольцем на фронт, критически относились к военной политике. Легендарный поклонник войны, бывший кембриджский “апостол” и поэт Руперт Брук 3 августа жаловался: “Все не так! Я хочу, чтобы Германия разнесла Россию на куски, а после Франция разбила Германию. Но, боюсь, вместо этого Германия разгромит Францию, а после будет стерта с лица земли русскими… Пруссия, конечно, есть зло, однако Россия — это конец Европы и вообще всякой пристойности. Предполагаю, что будущее — за всемирной славянской империей, деспотической и безумной”{998}. Противоречивые чувства к восточному союзнику питали и некоторые высшие должностные лица Англии. “Я категорически против… войны, направленной на разгром Германии к выгоде русских, — 11 августа написал Ллойд Джордж жене. — Да, нужно бить юнкера, но — никакой войны с немецким народом и т. д. Я не намерен ради этого жертвовать моим… мальчиком”{999}.

Можно предположить, что подобные взгляды выражала немногочисленная образованная элита. Тем не менее при ознакомлении с английскими газетами 1914 года (особенно разделами “Письма в редакцию”) становится ясно, что и менее экзальтированные люди думали так же. 3 августа 1914 года некто Симпсон написал в газету Yorkshire Post:

А теперь об Англии и Германии. Мы не должны воевать друг с другом. Связи между нами — торговые, идейные и религиозные — слишком тесны и сильны для того, чтобы допустить нечто подобное… У немцев есть ум, нравственность, стойкость. Ни один вероятный европейский альянс не в состоянии помешать Германии приобрести еще большую мощь и влияние. И даже если Англия, Россия и Франция в этом или следующем году (или когда-нибудь в будущем) нанесут Германии поражение, она отступит, вернется к своим устоям и с помощью внутренней силы и целеустремленности… поднимется, и тогда будущее Европы будет связано с ней… Россия олицетворяет грубую силу, и какое бы то ни было ее влияние на европейские дела явится отступлением от идеалов человечности{1000}.

Русофобская нота слышится и в проповеди настоятеля церкви Св. Марии в Ньюмаркете, который заклеймил “правительство России [как] ужаснейшее, самое варварское в мире”{1001}. 5 августа (когда уже было поздно) газета Barrow Guardian поместила письмо Ч. Р. Бакстона, призывавшего либералов “отстаивать свои принципы и не падать духом”: “Консервативная пресса пытается втянуть нас в войну, до которой нам нет никакого дела”{1002}.

Насколько серьезно следует воспринимать противников войны (составлявших, без сомнения, меньшинство)? Правительства воюющих стран относились к ним достаточно серьезно. Германские власти преследовали независимых социалистов и пацифистов в соответствии с прусским законом “Об осадном (военном) положении” (1851), который применялся на всей территории империи, за исключением Баварии, и вступил в силу накануне войны. Выпуск журнала Германского общества мира был запрещен, а его лидеру Людвигу Квидде предписано воздерживаться “от какой-либо вербовочной деятельности”. Выступления Союза “Новое отечество” в 1915 году подвергались цензуре, а в 1916 году он был поставлен вне закона. Вальтеру Шюкингу запретили излагать свои взгляды устно и на бумаге. В Великобритании люди, до войны занимавшиеся контрразведкой, после ее начала незамедлительно занялись и внутренней оппозицией. Введение перлюстрации (для выявления немецких шпионов) позволило составить списки, включавшие 34,5 тысячи британских подданных, имеющих вероятные контакты с врагом; 38 тысяч “подозреваемых во враждебных действиях или участии во враждебных группах”, а также 5246 человек, имеющих отношение к “пацифистам, антимилитаристам и т. д.” Официальное расследование началось в отношении не только Независимой рабочей партии, но и Комитета за прекращение войны и Братства против воинской повинности{1003}. Согласно закону “О защите королевства” (DORA) 1914 года, за решетку были отправлены не только лидеры Независимой рабочей партии вроде Макстона, но и люди, чье неприятие войны имело не политический, а этический и даже религиозный характер. Так, в декабре 1915 года два человека были осуждены на шесть месяцев тюрьмы за листовки, в которых излагался взгляд на войну исходя из Нагорной проповеди{1004}. В июне 1916 года Бертрана Рассела оштрафовали за памфлет против обязательной воинской повинности, а в 1918 году наконец отправили на шесть месяцев в тюрьму за “оскорбление страны-союзника” [США]. Однажды (это один из самых страшных эпизодов войны) 34 человека, отказавшихся от военной службы, были отправлены из Англии во Францию и там осуждены военно-полевым судом к смертной казни. Расстрел после протестов Рассела и других был заменен каторгой{1005}. В Германии и Австро-Венгрии подобного не происходило — но лишь оттого, что закон не предусматривал отказ от службы по религиозным и иным соображениям.

Паника

Конечно, не только политически сознательные граждане относились к войне с трепетом. Настроения в районах, население которых могло непосредственно столкнуться с врагом, было близким к панике. Массовый исход из Парижа начался еще до первой бомбардировки города (30 августа): горожанам была памятна осада 1870 года. К сентябрю 1914 года французскую столицу покинуло около 700 тысяч гражданских лиц, в том числе около 220 тысяч детей в возрасте до пятнадцати лет. В числе взрослых оказался весь аппарат правительства и гражданских служб, чьи сотрудники перебрались в безопасный Бордо{1006}.

На Восточном фронте также все пришло в движение. Родители Грегора фон Реццори (этнического немца, родившегося в 1914 году в Черновцах) рассказывали, что “после того, как один человек сказал, что видел их [русских] фуражки (на самом деле он… видел серые бескозырки наших германских братьев по оружию), среди населения началась паника”. Уехала и мать