Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

совершили сербы”{1033}. На следующий день Ротшильд попросил парижских родственников связаться с Пуанкаре, чтобы тот “надавил на русское правительство”, поскольку:

1. Исход войны (каким бы ни был могущественным его союзник) сомнителен… Сопутствующие жертвы и беды в любом случае будут колоссальными, несказанными. Эта катастрофа затмит все, что видывал свет.

2. Франция — крупнейший кредитор России. На самом деле в финансовом и экономическом отношении эти две страны тесно связаны. Мы надеемся, что вы примените все свое влияние… на своих государственных деятелей, пусть и в последний момент, для предотвращения жуткого побоища и укажете России, что она в долгу перед Францией{1034}.

31 июля Ротшильд попросил Times смягчить тон передовиц, которые “подталкивали страну к войне”, но заведующий внешнеполитическим отделом Генри Уикхем Стид и хозяин газеты лорд Нортклифф расценили этот шаг как “грязную попытку немецко-еврейских международных финансистов заставить нас выступить за нейтралитет” и пообещали “достойный ответ” в виде “еще более жесткой завтрашней передовицы”. “Мы имеем смелость не остаться в стороне, — гремел автор соответствующей субботней статьи. — И строго следуем закону самосохранения”{1035}. Ротшильд отчаянно пытался сохранить свои каналы связи с Берлином (через посредство Пауля Швабаха{1036}) и даже отправил кайзеру личное послание с призывом к миру{1037}. Асквит рассказал Венеции Стенли, что “в Сити особенно сильно желают… любой ценой остаться в стороне [от конфликта]”{1038}. Посол Франции Поль Камбон, вторя Стиду, сообщил в МИД о том, что

деловой мир предпринимает колоссальные попытки… не дать правительству вступить в конфликт с Германией. Финансисты из Сити, управляющие Английского банка, более или менее под влиянием банкиров немецкого происхождения, ведут очень опасную кампанию{1039}.

Внезапно стало очевидно: банкиры бессильны. Энджелл и другие все перепутали. Банки не могли помешать войне, но война могла помешать банкам. Перспектива войны с участием Англии парализовала торговлю с континентом. Было достаточно много известно о военных планах англичан (и достаточно хорошо памятен опыт столетней давности), чтобы допустить: торговля фактически остановится. Германские товары не будут поставляться в Англию, а английские — в Германию. При этом грузы, которые теперь невозможно доставить по назначению, были оплачены, разумеется, вперед — выдачей коммерческих векселей. Акцептные дома, учитывавшие векселя и финансировавшие торговлю, оказались в отчаянном положении: оплате подлежали векселя на сумму около 350 миллионов фунтов, однако неизвестную их долю едва ли акцептуют{1040}. Таблица 18 демонстрирует масштаб проблемы{1041}.

Таблица 18. Лондонский вексельный рынок: акцептные обязательства в конце года, 1912–1914 гг. (млн ф. ст.)

Источник: Chapman, Merchant Banking, p. 209.

Кейнс указывал, что это будет иметь серьезнейшие последствия для банковской системы в целом: “ [Расчетные] банки… зависят от акцептных и учетных домов, учетные дома зависят от акцептных домов, а последние, в свою очередь, зависят от зарубежных клиентов, которые не могут переслать деньги”. Возникла вероятность того, что спровоцированная акцептными домами острая нехватка ликвидных средств может угрожать всей британской финансовой системе. К 30 июля Английский банк выдал на учетном рынке займов на 14 миллионов фунтов и столько же передал банкам, однако был вынужден прибегнуть к защите собственных резервов (они уменьшились с 51 % долговых обязательств всего до 14,5 %), подняв учетную ставку с 3 до 4 %. Уже 27 июля российскому Государственному банку пришлось приостановить обмен бумажных ассигнаций на золото. Когда Английский банк, стремясь избежать подобной участи, 31 июля удвоил ставку рефинансирования с 4 до 8 % и на следующий день повысил ее еще на 2 %, рынок обвалился. Чтобы избежать окончательного коллапса, 31 июля биржа закрылась. (То же самое произошло в Берлине и Париже.) Парижская биржа закрывалась и прежде (например, в 1848 году), но в Лондоне в XIX веке ни разу не прибегали к столь жесткой мере. На следующий день (как случалось в 1847, 1857 и 1866 годах) Ллойд Джордж отправил управляющему Английским банком письмо, в котором позволил превысить, если потребуется, установленный Банковским актом [1844 года] объем эмиссии. К счастью, 1 августа пришлось на субботу, а понедельник был выходным днем, поэтому финансовая система получила передышку до конца недели. Фондовая биржа была закрыта “до дальнейшего извещения”. Кроме того, в Лондоне (как и в Париже — но не в Берлине) был объявлен мораторий на удовлетворение требований кредиторов{1042}.

Можно представить себе уныние банкиров. В Гамбурге вступление Англии в войну ввергло Баллина в отчаяние, испугавшее даже Варбурга. К сентябрю, однако, и он оставил надежду на быструю победу{1043}. “Ни перед одним кабинетом никогда не стояла задача более серьезная и трудная”, — написал парижским родственникам Альфред де Ротшильд 3 августа, когда понял, что Англия вступит в войну. Ротшильд не мог помыслить “без содрогания… о грядущем военном и нравственном зрелище, которое открывается нашему взору во всех своих болезненных деталях”{1044}. Возможно, в 1914 году кое-кто искренне считал, что война будет приятной и недолгой. Но банкиры были не из их числа — как и офицеры германского Генштаба.

Добровольцы

Лучшее свидетельство военной лихорадки — это, разумеется, готовность людей сражаться. Конечно, на континенте почти не было выбора. Мужчины, находившиеся на действительной военной службе или недавно ее прошедшие, после объявления войны были немедленно мобилизованы. Заметим, однако, что сопротивление мобилизации оказалось незначительным. Кое-где (во Франции, например) ее даже приветствовали со сдержанным энтузиазмом. Лишь в России имели место (и то спорадически) случаи насильственного сопротивления со стороны крестьян, возмутившихся посягательствами военных властей накануне сбора урожая{1045}. Более того, даже в странах, где уже существовала всеобщая воинская повинность для тех, кто не проходил действительную службу в мирное время, была возможность отправиться на фронт добровольцами. Многие — например, Адольф Гитлер — так и сделали. Уехав в Мюнхен, он избежал призыва на австрийскую службу, но в августе 1914 года вступил добровольцем в баварскую армию. Эрнст Юнгер вспоминал, что старослужащие относились к нему, также добровольцу, “несколько озадаченно. Солдаты считали [наш поступок] своего рода зазнайством”{1046}. В Гамбурге, как и везде, представители среднего класса становились в строй по своей воле. Так поступили, например, пятнадцатилетний Перси Шрамм из старой ганзейской купеческой семьи{1047} и франкфуртский еврей Герберт Зульцбах. Последний еще 14 июля 1914 года обдумывал, не “начать ли военную карьеру вместо того, чтобы ехать в Гамбург и стать учеником в торговой фирме”. 1 августа, после некоторых раздумий, Зульцбах записался добровольцем