Неотвратимость - Георгий Айдинов

Полковник на этот раз пристально посмотрел на самого Кулешова. И тот вскочил, как будто он назвал его фамилию.

— Садитесь, лейтенант. О недочетах в организации и проведении засады тут достаточно сказано. И сказано, по-моему, верно. Вы работник хороший. Мы ценим вас. Возлагаем на вас надежды. И потому обязаны отметить самый существенный ваш промах в этой операции. Вы внутренне не были к ней готовы. Не представляли себе как следует, чего ждете от засады. Как станете поступать, если преступники окажутся умнее тех ролей, которые вы им отвели. Как, скажем, вы, Кулешов, не разобравшись как следует в обстановке, не зная, что и кто вас может ожидать на Лучевом просеке, как же вы так вот, с ходу, наобум, вчетвером помчались задерживать неизвестно скольких вооруженных людей? Серьезная операция требует серьезной подготовки. Допустим, вы считали, что фиолетовая дама водит вас за нос и никакой преступной группы в Сокольниках нет. Тогда непонятно, зачем вы ринулись проверять версию о местонахождении группы столь скоропалительно и все вчетвером. А если нюх вам говорил, что дымком все же попахивает, то ваши «сверхоперативность» и «сверхсамостоятельность» обернулись на поверку просчетом. Времени, скажете, было в обрез? Ничего, доложили бы обстановку, и мы достаточно оперативно смогли подключить вам в помощь нужные силы.

Полковник открыл бутылку боржома, всегда стоявшего у него на столе, налил в стакан и отпил большой глоток.

— Поймите меня правильно. Я вовсе не призываю вас, товарищи, к осмотрительности, которая граничит с трусостью. Вернемся к тому, с чего начали. Личное мужество и инициатива — правила арифметики в нашем деле. Но когда они срабатывают с полной отдачей? Не хотелось бы, товарищи, повторять прописных истин, но приходится, коли вы их игнорируете. При всех обстоятельствах и всегда мы с вами должны быть по-умному расчетливы, хорошо представлять себе, чем может обернуться не только первый наш шаг, но и все последующие, включая самый конечный в операции. Тот, кто забывает об этом, объективно вредит делу, понапрасну увеличивает процент риска. За бессмысленную храбрость я бы лично наказывал поэтому, как за самую большую служебную провинность. Но на первый случай ограничимся обсуждением. Что касается конкретных решений, то прежде всего необходимо продумать и в короткий срок осуществить мероприятия по задержанию всех до единого соучастников Насти и ее самой. Не думаю, чтобы в ближайшее время они осмелились посягнуть на новое преступление и оставить для нас свою «визитную карточку». Скорей всего затаятся, и не в Москве. Так что будем их искать…

Так начались для Павла Калитина его «первые классы» оперативной работы в органах милиции. Впрочем, справедливость требует отметить, что начались они все же много раньше.

Рассказ второй

КРЕСТНАЯ

Чемпион среди всех универсальных магазинов страны — ГУМ — раскинул под стеклянной крышей свои трехэтажные линии в самом центре Москвы, вдоль Красной площади. И в самом ГУМе тоже есть своя центральная площадь, на которой даже устроен фонтан. Вокруг его большой круглой чаши обычно много людей. Приятно немного отдохнуть вблизи прохладного водоема, особенно радующего глаз в каменном городском скопище в такой, как сегодня, жаркий июльский день. Это приметное место служит иной раз ориентиром тем, кто потерял друг друга в густой толпе. А кто и специально приходит сюда ради назначенной встречи.

Вот около фонтана стоит, прислонившись плечом к кромке большого зеркала, пожилой, хорошо одетый человек. Обращает на себя внимание его ярко-белая, напоминающая тропический шлем фуражка весьма сложной конфигурации. Человек достает из бокового кармана золотой портсигар. Щелкает плоская, обтекаемых форм зажигалка, и человек подносит синий газовый огонек к сигарете. По тут же слышит голос:

— Здесь курить нельзя.

Перед ним вытянулся, приложив руку к козырьку, милиционер.

Человек произносит несколько слов по-французски, видимо, извиняется.

Инцидент исчерпан. Иностранец снова застывает в той же позе и, казалось, лишь продолжает лениво рассматривать свое изображение в зеркале. Но вот он оживляется, может быть, увидел в зеркале знакомых. И в самом деле, на противоположной стороне площадки, возле витрины секции подарков, остановилась группа мужчин, по внешнему виду тоже напоминающих гостей из-за рубежа: в беретах, пестрых рубахах с погончиками, с фото- и киноаппаратами через плечо. Они оживленно переговариваются. Вся группа медленно движется по направлению к первому иностранцу. В центре ее — небольшой седой старичок в светло-желтом нанковом костюме. Возле первого иностранца группа задерживается. Старичок лепечет что-то и, вежливо приподняв соломенную шляпу, раскланивается. Собеседники придерживают его за локти и шумно начинают спорить друг с другом, жестикулируя и кивая на старичка. Тогда первый иностранец делает шаг вперед, снимает свою ослепительную фуражку-шлем и, очевидно, представляется. Люди в беретах оборачиваются к нему, смеются, хлопают по плечу. Земляки, по всей видимости, повстречались на чужбине — это всегда событие. И вся группа, вместе с первым иностранцем и старичком в нанковом костюме, отправляется в кафе «Националь».

…Павел Калитин познакомился с «иностранцем» и старичком в отделении милиции, которое обслуживало ГУМ. Уже ушли шумные, взволнованные французские туристы, бесконечное количество раз приносившие свою благодарность советской милиции, задержавшей аферистов. А те чувствовали себя весьма спокойно: сняли пиджаки, положили их на колени, покуривали. Ждали, когда приедет за ними из МУРа Теплов.

— Это главный специалист вот по таким субчикам-мошенникам, — сказал Павлу дежурный по отделению, когда он поинтересовался, почему никто из здешних оперативников не занимается жуликами. — Наше дело помочь их задержать. А уж вся работа над личностью обвиняемых начинается там, на Петровке, 38.

В своем свободном пиджачке и светлых лавсановых, по-модному узких брюках Теплов никак не походил на сотрудника розыска, да еще с такой грозной репутацией. Он очень мирно, совсем по-домашнему, то и дело отирал большим светло-зеленым платком свое моложавое, хорошо выбритое лицо и столь же гладкую голову, не то уже начисто лишенную какой-либо растительности, не то отлично побритую.

— Да, да. Очень жарко. День добрый, Фридрих Дмитриевич. — Воспитанные жулики один за одним корректно привстали с деревянного дивана и поклонились Теплову.

— Здравствуйте, Ганзеев, здравствуйте, Дашкевич. Когда же, наконец, утихомиритесь? Пора и на пенсию. Не надоело по тюрьмам скитаться?

— Если откровенно сказать, то несколько наскучило. Но ведь каждому свое. Мне лично много не надо, мне нужно только лишнее. Вероятно, последнее обстоятельство и приводит к некоторым недоразумениям. И меня и партнера, — ответил Ганзеев. Дашкевич только согласно кивал головой и в разговор с Тепловым не вступал. — Мы ведь от принципа курицы исходим, Фридрих Дмитриевич.

— Что еще за принцип?

— А как же. Народный эпос отмечает: «только курица от себя лапой отгребает».

— Бросьте фиглярничать, Ганзеев. Собирайтесь. Надо ехать.

— Нет, верно, Фридрих Дмитриевич. Еще незабвенный Вильям Шекспир, если не ошибаюсь, в «Отелло» выразил в стихотворной форме эту мысль: «Я предпочту быть умным. Честность — дура. И губит тех, кто с ней».

— Щеголяете эрудицией. А на что вы ее тратите? На блеф, мелкое жульничество.

— Если быть точным, Фридрих Дмитриевич, не очень мелкое. Продать этот вот «бриллиант» за полторы тысячи рублей или в инвалютных банкнотах за сумму, ей адекватную, — не так уж неприлично. Вы не находите?

— Нахожу. Как только при столь грубой работе удается вам надувать неглупых людей?

— А мы с дураками не работаем — надо, чтобы люди понимали свою выгоду…

С разрешения Теплова Павел поглядел на «бриллиант», который мошенники пытались продать как фамильную драгоценность. В вишневой сафьяновой коробочке, на вишневом же бархатном ложе лежал, посверкивая гранями, искусно ограненный… осколок графинной пробки. Видно, немало потрудился бывший ювелир Дашкевич. Он даже имя дал своему детищу: «Иоанн». Что означает «благодать», «милость божья», как разъяснил образованный плут Ганзеев, утверждавший, что на клиентов из-за рубежа именно это впечатляющее сочетание слов оказало решающее психологическое воздействие.

Теплов посадил своих старых знакомых в маленький юркий «газик» с решетками на стеклах кузова, машина взвыла сиреной и умчалась.

Воспользовавшись затишьем в работе штаба дружины, который всегда наступал к закрытию универмага, Павел прикрыл дверь и поудобнее устроился в старом, изрядно изъеденном временем, но еще прочном деревянном кресле, невесть как оказавшемся в комнате, которую отвели под штаб. Глухой слитный шум толпы, затоплявшей огромный магазин, доносился сюда неровно, как-то волнами, и не мешал, а скорее помогал думать. Уже совсем близок тот день, в который Павлу зададут вопрос: «Куда?» А он должен ответить на этот вопрос сегодня, сейчас. Руководитель научно-студенческого кружка уже не раз затевал с ним разговор насчет аспирантуры: что-то было, очевидно, рациональное в тех докладах, которые Павел готовил. Беседовали с некоторыми студентами-старшекурсниками, в том числе и с ним, работники прокуратуры, подбиравшие себе заранее наиболее подходящие кадры из будущих выпускников. Так куда? Как быть? Кем быть? Даже смешно. Неужели снова пришел к тому же? Казалось, дорога избрана, а она, выходит, опять разбегается направо-налево?