Неотвратимость - Георгий Айдинов

Кто это был? Один из преступников, с которым повздорили из-за добычи соучастники? Или нечаянный свидетель, получивший удар по голове, чтобы молчал?

«Это же Володька Истрин! — закричал вдруг постовой милиционер, которого пригласил с собой в палатку Толя Коробов, чтобы, не теряя времени, расспросить поподробней о том, как и когда он обнаружил преступление. — Я его хорошо знаю. Сколько раз гостем был в нашем отделении. Правда знаю», — горячо убеждал окружающих постовой, хотя никто и не думал высказывать ему недоверия. Молоденький, в новой, еще топорщащейся на нем форме, милиционер был очень возбужден — видно, ему впервые пришлось выступать в роли информатора о столь страшном преступлении.

И тут медэксперт сказал…

— Слушай, Шлыков, — раздалось вдруг с того места, где сидел Петя Кулешов. — Ты можешь поаккуратней изъясняться на своем свистошепоте?

— Извини, Петя. Увлекся немного. Буду потише…

Рассказчик протяжно вздохнул и немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Так на чем мы остановились? — Сергей теперь говорил со слышимостью на грани ультразвука. — Правильно, на медэксперте остановились. Так вот, медэксперт сказал, подозрительно нюхнув воздух: «Наш «убитый» находится в самой крайней степени опьянения».

Врач обильно намочил перекисью большой кусок ваты, смыл с лица совсем осовелого детины кровь, и под ней не оказалось даже чуточной царапины. Только сильно распухший, посиневший нос на одутловатой красной физиономии носил следы насильственных действий: обильное кровотечение из разбитого носа вполне удовлетворительно объясняло происхождение такой ужасающей на вид лужи на бетонном полу палатки.

«Нет, Володька Истрин ко взлому непричастен. Алкаш он, то есть алкоголик, — Поправился милиционер, — это да. А насчет воровства мы за ним никогда не замечали».

Так и оказалось. Когда Истрин а с помощью нашатыря и других сильнодействующих средств привели несколько в чувство, он стал клясться, что ни сном ни духом ни в чем не виноват. Верно, выпимши был сильно. Шел в начале ночи домой, увидел приоткрытую дверь знакомой палатки и решил, что зайдет «добавить». Достал закуску — кусок сала и шагнул в темноту. Обо что-то споткнулся, грохнулся на пол. А встать не смог. Так и заснул, наверное, в луже крови, которая текла из пострадавшего при падении носа.

Вот тебе и «убийство»…

Постовой милиционер, поднявший тревогу, деваться не знал куда от смущения.

Журналист Митя, приехавший с опергруппой, исписал чуть ли не весь свой блокнот… Метро еще не ходило, и журналиста по дороге в управление подбросили по его просьбе домой.

А около разграбленной палатки, на опечатанной двери которой с наружной стороны продолжала, несмотря на наступивший рассвет, вовсю светить большая электрическая лампа, остался на посту молоденький милиционер. Уж он так костил себя, так костил, да что проку. Факт остается фактом: ради обычного, «рядового», как говорят оперработники, взлома он поднял на ноги все милицейское начальство, городскую прокуратуру и еще всякие иные инстанции, которые полагается осведомлять о таком опасном преступлении, как убийство. Теперь он обязан по-настоящему отличиться, а то товарищи засмеют, хоть из органов уходи. Вот бы найти какую-нибудь улику, случайно не замеченную работниками из управления. Постовой пристально еще и еще раз осматривает землю вокруг палатки, асфальтовую дорожку, ведущую к двери, приподнимает носком сапога ржавые осенние листья, сучья, упавшие с деревьев. В неглубокой, залитой водой яме постовой замечает что-то похожее на серую картонку. Он нагибается и рукавом шинели стирает грязь… с паспорта. Открыв не успевший еще полностью размокнуть документ, постовой недолго рассматривает фотографию владельца. Широкое тупое лицо, заплывшие глаза, короткие волосы. Едва взглянув на отчетливо видный штамп прописки, постовой достал свисток. Попросив подоспевшего с перекрестка старшину минут двадцать постоять около палатки, постовой бегом кинулся в отделение.

А дальше все пошло как по маслу. Толя Коробов, хоть и скептически отнесшийся к новому сигналу постового, не мог не проверить его сообщения. Когда приехали к дому на Ленинском проспекте и поднялись с дворником и понятыми на этаж, где жил владелец утерянного паспорта, из нужной оперативникам квартиры как раз выходил сухонький человечек небольшого роста и неопределенного возраста.

«Рейнгольд Чиркин дома?!» — спросил Коробов.

«Где же ему, подлецу, еще быть, как не дома, — зло ответил сухонький человечек. — Целую ночь неизвестно где шлялся, а сейчас, когда все честные люди трудятся, дрыхнет».

«А вы кто ему будете?»

«Сосед я ему, тунеядцу паршивому. Он два месяца подряд гуляет, морду отрастил — противно смотреть».

«Ясно. Спасибо, папаша».

Чиркин действительно крепко спал, отвернувшись к стене. Мать его уже ушла на работу. И в комнате больше никого не было. Толя Коробов крепко взялся за голые плечи Чиркина, готовый ко всяким неожиданностям, и… отпрянул, словно его как следует тряхнуло электрическим током. Моргая глазами, на диване сидел, прикрывшись одеялом, ничего не понимающий, испуганный… Митя. Тот самый журналист Митя, с которым Коробов расстался каких-нибудь полтора-два часа назад…

— Ну и здоров ты, Сергей, брехать, — усмехнулся Павел. — Какой же он Митя, если он Рейнгольд?

— Правильно, — сразу же согласился Сергей. Он был абсолютно серьезен. Воинственно-серьезно торчал его со школьных лет, насколько помнил Павел, никогда не поддававшийся приглаживанию темный чуб на самой макушке. Очень ясно, совершенно серьезно глядели широко открытые голубые глаза, такие приметные на узком продолговатом лице. И только предательски подрагивала совсем неподходящая для «сыщика» симпатичная ямочка в нижней части подбородка. — Правильно, — повторил Сергей. — Рейнгольд и есть. Только он стеснялся своего имени и еще в школе сам себя перекрестил в Дмитрия.

— Ну пусть, — не унимался Павел. — А бандитская рожа как оказалась на его паспорте?

— Паспорт он обронил, вероятно, когда в спешке вытаскивал блокнот. А насчет рожи — какая есть, такая есть. Толя Коробов объяснял, что, во-первых, он нефотогеничный. А во-вторых, Митя паспорт получал как раз после поездки на целину. Он там поваром в студенческом строительном отряде работал. И незаметно как-то поправился за лето на полпуда…

Не выдержав до конца полагающейся рассказчику невозмутимости, Сергей первым же фыркнул. Но Петя Кулешов предостерегающе поднял руку. Однако и на этот раз тревога оказалась ложной: просто к двери, видно, случайно прислонился плечом один из жильцов, пропуская мимо себя в тесном темном пространстве коридора идущего навстречу.

Петя Кулешов хоть и всячески старался не показывать этого товарищам, но очень и очень нервничал. Да, он знает, что именно засада является для оперативника испытанием испытаний. И все же волнуется, как новичок. А может, потому и тревожится, что представляет себе, как нехорошо все может обернуться? Ведь когда тебя ждет пусть самый отчаянный и готовый на все, пусть хоть и вооруженный до зубов отщепенец — это одно. Ты и он. Тут все ясно. Предстоит открытый поединок. А вот такое испытание, засада — куда хуже. Сидишь часами, многими часами, в расставленной тобой ловушке и ждешь. И сомневаешься. И гонишь от себя разные мысли, которых позже будешь стыдиться. А они, эти тревожные мысли, как назло, лезут и лезут в голову.

Засада не должна была длиться даже до утра. А кончался новый день, и в расставленные сети попался только один сообщник. А что, тот парень с усиками — своеобразный «маячок»? Настя его послала на авось. Вернется — значит «чисто» в квартире. Пропадет «маячок», задержат его — тогда выход один: уходить подальше и следы заметать. Нет, навряд ли «маячок», скорей всего обыкновенный «курьер». Что там показал он на допросе? Какое отношение имеет к Насте и кому адресована принесенная им записка? Доставил-то он ее тайно, посреди ночи. Надо думать, что и явится за запиской кто-то не ясным днем. Кто? Когда? И явится ли? Дотерпеть бы только до ночи.

Но до ночи еще ждать и ждать. А ребятам туго приходится. Петр — старший, он должен проявлять самую большую выдержку. Но и ему отнюдь не легко. Мучительно хочется пить. Донимает голод. И еще неподвижность эта…

Наконец часам к одиннадцати все опять затихло — и в коридоре и во дворе. Появившийся вскоре Валерка Венедиктов, чтобы его случаем не перепутали, вместо визитной карточки просунул впереди себя в дверь объемистый сверток.

— Подождите, ребята, минуточку. Сейчас поедим, — прошептал Кулешов Павлу и Сергею и повернулся к Венедиктову. — Хоть в двух словах — какие новости?

Все было, как ожидалось, без особых перемен. Парень с усиками ничего дополнительно не сообщил. Вот только несколько минут назад оперативники, дежурившие во дворе, обратили внимание на сильно раскрашенную даму, уже давно торчавшую на противоположной стороне улицы, в том месте, откуда прекрасно можно было видеть и вход в коридор и весь двор. Ее пригласили в отделение, но, что это за женщина, связана ли она с интересующим их делом, Венедиктов узнать не успел — торопился накормить друзей.