Сказы казачьего Яика - Владилен Иванович Машковцев

И самым подозрительным фактом была дружба Валериуса с так называемым «магнитостроевцем № 1», эсером Сулимовым, у которого на автобазе работает почти вся банда сосланных махновцев…

Начальник НКВД сужал круг друзей и знакомых Валериуса, о многом не знал. Константин Дмитриевич по Москве был даже дружен с известной скульпторшей – Верой Игнатьевной Мухиной. На Магнитке для него были близки Марьясин, Голубицкий, Калмыков, Макаров, Арш, Татьяничева, Бутяев, Парамонов… Все эти фамилии запечатлелись прочно в памяти многих магнитогорцев. И не так важно – кто был кем. Макаров – поэт, Арш – директор театра, Татьяничева – журналист, Голубицкий – инженер, начальник прокатного стана, Бутяев и Парамонов – рядовые магнитостроевцы, бригадиры. Марьясин, Голубицкий, Калмыков, Макаров были расстреляны. Сулимов провел в концлагере десять лет. Татьяничева выросла до известной поэтессы. Алексею Ивановичу Парамонову довелось стать краеугольным, живым камнем славной династии магнитостроевцев.

Любопытна, загадочна и озарена мистикой в некоторых эпизодах дружба Константина Дмитриевича Валериуса и талантливой скульпторши Веры Игнатьевны Мухиной. Есть основания полагать, что позднее изваяние «Рабочий и колхозница» увековечит в соответствующем образе именно – Валериуса. Правда, без его интеллигентной бородки прибалта. Оставим сие предположение и уверение на уровне легенды, хотя оно исходило от Авраамия Павловича Завенягина. Были ведь и другие предположения.

Например, Сталину донесли, будто рабочий в мухинской скульптуре – это расстрелянный Рыков. Иосиф Виссарионович лично ездил осматривать изваяние и никакого Рыкова не обнаружил, а о существовании Валериуса вождь и подозревать не мог.

Мухину и Валериуса познакомил в Москве Завенягин. И встречались они часто. Это была большая и необъяснимая дружба. Авраамий Павлович и Константин Дмитриевич уговаривали Веру Игнатьевну приехать на Магнитку, запечатлеть в скульптурах героев труда: горновых – Герасимова, Шатилина, сталевара Елькина, оператора блюминга Богатыренко, магнитостроевцев – Сулимова, Бутяева, Парамонова, оператора стана «500», делегата VII съезда Советов СССР, члена ЦИК Марфу Ивановну Рожкову…

Мухина подарила однажды Валериусу копию дружеского шаржа известного большевика Пантелеймона Лепешинского на Владимира Ильича Ленина из серии под названием «Как мыши кота хоронили». На рисунке вождь был изображен котом в окружении мышей – меньшевиков. Ленину очень нравилась эта серия шаржей своего близкого друга Лепешинского. Шаржи были опубликованы в известной книжке П. Лепешинского «На повороте» в 30-х годах. Второе издание вышло в Москве при Н.С. Хрущеве в 1956 году для массового читателя. При Л.И. Брежневе в 70-х годах книжка была вновь переиздана, но уже без приложений шаржей. Видимо, брежневская цензура находила слишком недопустимую фривольность и кощунственность в изображении тела хвостатого кота с озорной головой молодого Ленина. В общем, запретили. До такого политического идиотизма наше общество не опускалось ни при И.В. Сталине, ни при Н.С. Хрущеве.

Поскольку историческая наука считает не очень корректным сопоставление и сравнение эпох, вернемся к сюжету повествования… Завенягин как-то увидел копию шаржа Лепешинского под стеклом, на кабинетном столе Валериуса и хохотнул:

– Наши провинциальные дуболомы из НКВД за сей рисунок, не разобравшись, могут тебя и шлепнуть…

Шутливое предостережение Завенягина реализовалось через какое-то время именно на Магнитке, правда, поставив на край гибели не Валериуса… а великую скульпторшу Мухину, которая во всех поездках имела при себе упомянутые шаржи Лепешинского. Но об этом в следующей главе. Первый начальник треста Магнитострой двигался к смерти своей дорогой.

Ни капитану НКВД Придорогину, ни его заместителю Пушкову, ни прокурору Сорокину арестовать Валериуса не удалось. Дела у него шли блистательно. Неслучаен был в награду орден Ленина. Стремительно рос Константин Дмитриевич и профессионально. Орджоникидзе рекомендует отозвать его в Москву на должность начальника главного управления стройматериалов Наркомметтяжпрома. Частым перемещением кадров нарком также спасал свои кадры от репрессий, не давая времени для НКВД на местах для заведения «дел».

Своим первым заместителем Орджоникидзе утвердил Авраамия Павловича Завенягина. И приказ такой «железный нарком» подписал за день до своей смерти, явно зная о своей предстоящей погибели. Более сильной и самостоятельной личности в Политбюро не было. Сталину Орджоникидзе заявил твердо:

– Ни Гугеля, ни Гвахария (Макеевка), ни Завенягина, ни Валериуса вам не отдам!

Но Иосиф Виссарионович был не менее тверд. Постучал своей курительной трубкой по столу и ответил спокойно:

– Если будет необходимость, мы и без товарища Серго решим эти вопросы.

Из конфликтов Серго с Кобой, так называли Сталина старые товарищи партии, вовсе не следует, что Орджоникидзе был коммунистическим ангелом. В двадцатых годах и в начале тридцатых Серго активно участвовал в уничтожении сотен тысяч людей, особенно казачества. И у него руки были в крови по локоть. Прозрел нарком в своем палачестве скорее всего не по нравственным причинам, а как прагматик. НКВД, массовые репрессии вырывали из его промышленных кадров талантливых руководителей, организаторов, инженеров, редких специалистов. С теми, кто оставался после репрессий, нарком уже не мог решать большие задачи, на заводах иногда останавливались цеха. Промышленность страны то топталась на месте, то катилась в пропасть.

В телепередачах и центральных журналах нашего времени столкновение Орджоникидзе и Сталина изображено не единожды и реалистически. Иосиф Виссарионович злобно упорствовал, стал подозревать соратника участником заговора, дал указание провести на его квартире обыск. Да еще и оправдывался по-иезуитски. Мол, НКВД – это такая организация, которая и меня обыскать может.

Взбешенный, могучий Орджоникидзе схватил за грудки рябого, тщедушного и малорослого вождя с иссохшей левой рукой, бросил его, как куклу, на кабинетный ковер с экспрессивным возгласом:

– Пилядь!

– Не хачу марать тваево имени… Надэюсь, ты сам умрешь! – сказал, поднимаясь с пола, побледневший вождь.

Жена Орджоникидзе была в соседней комнате, когда раздался роковой выстрел. К мужу она вбежала сразу же… По ее версии – Серго не застрелился, а был убит. Да, окно было открыто, убийца мог уйти таким путем. При этом «рассказе» супруга наркома не учла, что события происходили 18 февраля 1937 года, когда под окном снегу было – по колено! И главным свидетельством было бы уверение, что она видела следы в сугробе. Но такого свидетельства не было! Скорее всего Орджоникидзе застрелился сам, не дожидаясь казни, клейма «врага народа».

Самое поразительное, что о событиях, сцене в кабинете Сталина, когда вождя назвали «билядью», говорили в одной из камер смертников челябинской тюрьмы. А один из приговоренных – Николай Аристархович Каширин – выжил, был помилован. Раскроем и тайну: утечка информации происходила по цепочке – Молотов, Завенягин, Валериус… Никто тогда не знал о тайных дружеских отношениях Молотова и Завенягина, возникших еще в начале 20-х годов.

В общем, почти все, что происходило в Кремле, знали и в Москве, и на Магнитке, и в Норильске. У Валериуса