Черный Ангел - Джон Коннолли

Снова и снова я вспоминал слова Джоан. Однажды я потерял слишком много; такую потерю не вынести во второй раз. В новом и неуютно тихом доме я снова почувствовал, как сместилось время, как прошлое и настоящее сливаются вместе, образуя одно расплывчатое пятно, а дамбы, которые я так отчаянно воздвигал между тем, что однажды было, и тем, что еще только могло быть, все больше размывались, и мучительные воспоминания просачивались в мою новую жизнь, сводя на нет тщетную надежду, что старые призраки когда-нибудь обретут покой.

Это тишина приводила с собой призраки, как и чувство внезапно и резко остановленного бытия. Рейчел оставила какие-то вещи в ванных комнатах, косметику на столике.

Ее кондиционер для волос висел в душевой кабине, а ее длинный рыжий волос остался лежать на полу под раковиной. Уткнувшись в подушку, я мог вдохнуть ее запах, и вмятина, повторяющая форму ее головы, осталась на подушках кушетки у окна нашей спальни, где она любила читать лежа. Я нашел белую ленту под кроватью и сережку, которая соскользнула за радиатор. На невымытой кофейной чашке остался след ее помады, и в холодильнике лежал кусочек торта, от которого она откусила.

Маленькая кроватка Сэм все еще стояла в центре ее комнаты, поскольку Джоан сохранила детскую кроватку своих детей, и легче было достать ее с чердака в Вермонте, чем разбирать и перевозить кроватку Сэм. Да и Рейчел, скорее всего, не захотела забирать с собой кроватку Сэм из нашего дома, понимая, какую боль это причинит мне своим неизбежным намеком на неизменность. Какие-то игрушки Сэм, ее одежки валялись на полу у стены. Я поднял их, грязные нагруднички и чепчики отнес в корзину для белья в прачечной. Выстираю их позже. Я коснулся рукой места, где она спала, и ощутил ее младенческий запах на кончиках своих пальцах. Она пахла совсем как когда-то Дженнифер.

И я вспомнил, как все это я уже делал раньше, тогда, когда кровь подсыхала в трещинках на полу кухни. Какая-то детская одежда на кровати, и кукла на детском стульчике. Чашка с недопитым кофе стояла на столе, и стакан со следами молока. И косметика, и щетка для волос, и помада... и жизни, прерванные в момент, когда что-то было начато и не закончено. И все время казалось, будто они должны непременно вернуться и доделать начатое. Будто они просто убежали совсем ненадолго и вот-вот возвратятся, чтобы закончить вечернее чаепитие и поставить куклу на полку, на которой она всегда сидела. Вернутся, чтобы продолжить жить и позволить мне разделить с ними кров. Чтобы любить меня и умереть вместе со мной, не оставлять меня одного горевать о них. И так мне казалось до тех пор, пока я в конце концов не погрузился в свое горе. Настолько надолго и настолько глубоко погрузился, что нечто все-таки вернулось. То были тени, вызванные моей болью, два существа, которые были почти моей женой и дочерью.

Почти.

Теперь я находился в другом доме и снова повсюду наталкивался на напоминания о жизни вокруг меня. О незаконченных делах и недоговоренных словах. Только теперь эти жизни продолжались в другом месте.

И не было никакой крови на полу. Еще не было. И не было никакой бесповоротности. Просто пауза, чтобы перевести дыхание и все переосмыслить. Они могли продолжать жить, пусть не здесь, где-то далеко отсюда, где-то в надежном и безопасном месте.

Исчезающий свет, падающий дождь и ночь, словно сажей покрывающая землю. Еле слышные голоса, прикосновения в темноте. Кровь в моем носу и грязь в моих волосах.

Мы остаемся

навсегда,

мы остаемся.

Я пробудился от телефонного звонка, подождал, пока автоответчик примет сообщение. Звучал мужской голос, смутно знакомый, но я не мог сообразить, кто это, и не стал брать трубку.

Позже, уже приняв душ и одевшись, я повел Уолтера погулять до Ферри-Бич и позволил ему поиграть у кромки прибоя. У пожарной части Скарборо пожарники прочищали двигатели из брандспойтов. Лучи осеннего солнца изредка пробивались сквозь облака и, прежде чем упасть на землю, заставляли капельки воды искриться, совсем как драгоценные камни. На заре существования пожарной части для созыва добровольцев применяли стальные колеса локомотива. У третьей станции, за Плезент Хилл, до сих пор еще сохранилось одно такое колесо. Потом, в конце сороковых, Элизабет Либби и ее дочь Шерли взяли на себя обязанность созывать пожарных в чрезвычайных ситуациях, создав службу экстренного оповещения в магазине на Блэк Поинт Роуд, где они жили и работали. Когда поступал сигнал, они включали систему сигнализации, которая в свою очередь включала сирены в зданиях станции. Эти две женщины исправно несли бессменное дежурство все двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, и за первые одиннадцать лет добровольной службы уезжали вдвоем только дважды.

Одно из моих самых ранних воспоминаний о Скарборо связано с тем, как в 1971 году старый Клейтон Уркхарт открывал мемориальную доску Элизабет Либби за ее долгое и добросовестное служение городу. И дедушка, и бабушка присутствовали на этом открытии. Мой дедушка состоял добровольным членом пожарной команды и участвовал в тушении пожаров всякий раз, когда возникала потребность в его помощи, а моя бабушка была в числе тех женщин, которые работали в передвижной столовой, обеспечивавшей питанием и питьем пожарников, когда те занимались тушением крупных пожаров.

Элизабет Либби, которая имела обыкновение давать мне леденец каждый раз, когда мы навещали ее, надевала пенсне и прикрепляла белый цветок к своему платью. Она прикладывала кружевной носовой платочек к глазам, когда люди, которых она знала всю свою жизнь, говорили такие хорошие слова о ней при большом стечении народа.

Я привязал Уолтера к воротам кладбища и пошел к тому месту, где были преданы земле мои дедушка и бабушка. Бабушка умерла много раньше деда, и у меня осталось мало воспоминаний о ней, кроме того случая, когда в честь Элизабет Либби открывали мемориальную доску. Дедушку я похоронил собственноручно. После того как провожавшие его в последний путь ушли, я взял лопату и стал медленно засыпать сосновый гроб, в котором он лежал. День выдался тогда теплый, и я положил свою куртку на надгробный камень.

Кажется, я говорил с ним, пока работал, но мне трудно вспомнить, о чем именно. Возможно, я говорил с ним по привычке, как говорил всегда, поскольку даже взрослые мужчины остаются мальчишками рядом со своими дедами. Его когда-то наделяли правами шерифа, но случилась одна скверная история, которая отравила его существование и измучила настолько, что он не знал отдыха от мыслей, преследовавших его. В конце концов именно мне пришлось замкнуть круг и положить конец демону, который терзал моего дедушку. Я задавался вопросом, оставили ли его угрызения совести, когда он умер, или последовали за ним в следующий мир. Успокоился ли он вместе с последним дыханием, заставив замолчать голоса, которые посещали его столь долго, или это случилось позже, когда мальчик, которого он когда-то качал на своем колене, упал на снег и наблюдал, как старый ужас истек кровью и превратился в ничто?

Я вырвал сорняк, выросший подле его надгробного камня. Сорняк вырвался легко, как всегда такие растения. Дедушка учил меня, как отличать сорную траву от хороших цветов. У хороших цветов корни глубокие, а плохие растут на поверхности. Когда он говорил мне что-нибудь, я уже этого никогда не забывал. Я тщательно все запоминал, потому что знал его привычку неожиданно возвращаться к пройденной теме и задавать вопросы. А мне всегда хотелось отвечать на его вопросы правильно.

«У тебя глаза старика, — всегда говорил он мне. — И ты должен иметь знания старика, чтобы соответствовать им».

Но постепенно он становился все слабее, и память начала подводить его, а затем болезнь Альцгеймера стала постепенно овладевать им, последовательно и неуклонно отнимая у него и у меня все, что было ценного для нас, медленно разрушая стариковскую память. И со временем мне только и оставалось, что напоминать ему обо всем, о чем он однажды говорил мне, и я сам стал учителем для своего дедушки.

"Хорошие цветы имеют глубокие корни, а плохие обитают на поверхности ".

Совсем незадолго до смерти болезнь дала ему временную передышку, и то, что казалось потерянным навсегда, вернулось к нему. Он вспомнил свою жену, их свадьбу и дочь, которую они родили. Он вспоминал свадьбы и разводы, крещения и похороны, имена коллег, ушедших раньше него в последнюю великую ночь, которая освещается слабым светом обещанного рассвета. Слова и воспоминания мощным потоком лились из него, и он прожил всю свою жизнь заново за каких-то несколько часов. Затем все ушло, и ни один миг из его прошлого не остался с ним, как если бы наводнение навеки смыло последние следы его пребывания на Земле, оставляя пустое жилье с темными окнами, отражавшими все, но не показывающими ничего, поскольку не осталось ничего, что можно было бы показать.