Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

что-то чистое и красивое. Вот пример — мы идем, с другом-коллегой, в мае в институт, во Франции, по дороге обсуждаем то, чем хотим заниматься вместе, что нам кажется важным и красивым продолжаем полугодовой уже специальный разговор, и встречаем Концевича (он филдсовский лауреат, если это важно, а это, наверно, важный символ) А вот, говорим, Максим, такая-то идея, как тебе, что еще про нее думаешь? А он нам говорит — а уже решено. Когда?? Да сегодня, посмотрите в "архив". И уходит, улыбается, уел. ("архив" это место куда много препринтов выкладывают, и математический и суперфизический). Смотрим, там действительно красивая статья, сильный результат, очень нас продвигающий дальше. Так что для меня это — живое существо. Оно бесконечное, и идеи его остановить, убить и препарировать у меня совершенно нет — вы правы, это невозможно. Как и, скажем, побывать во всех красивых местах мира, если реально смотреть на ситуацию, тоже нет ни денег ни времени. И тоски от этого у меня нет. Я, наверно, считаю, что красота бесконечна даже локально. И уверен, что математическую красоту, можно теорему ли, рассуждение, идею рассказать многим.

Конечно, вопросы — куда идет то, чем близкие мне люди занимаются, что дальше, что после ответов на текущие гипотезы будет с областью у меня тоже встают иногда. Но, как там у Гашека (примерно, у него все, вроде, в прошедшем времени) что будет то будет, ведь что-нибудь да будет, ведь никогда так не было, чтобы никак не было, совершенно же несомненно.

А то что математики разделены… не знаю, практика (приходилось жить рядом в гостиницах-общежитиях с разными специалистами) показывает, что не так уж… На первый взгляд смотришь ну полной ерундой человек занимается, как-то все это тускло, непонятно, мелочно. А потом, разговорится и вот, на тебе, еще кусочек красивого мира, неожиданный. И понятный. Ну и урок, что не стоит так заранее думать. Тут у нас нет противоречия (хотя есть человеческое желание приделать к любому явлению эпитет, сводящийся, в конце концов к "плохо" или "хорошо"). Так вот — я не настаиваю на идее полного распада математики (глупо было бы).

Тут мне кажется другая степень отъединённости — вот мы не представляем единого существа с нашим домашним животным. А человеческий ребёнок бывает частью человеческого организма, но рвётся пуповина и он отделён. С ним можно говорить, понимать — но единым организмом с тобой он уже не будет.

Я всё-таки воспринимаю математику уже как отъединённый организм — просто в большей части отъединённый, чем любая другая дисциплина.

— Это не хорошо и не плохо, на мой взгляд. Просто степень сложности перешла определённый качественный порог. Можно общаться с этим человеком, использовать численные методы, интегралы и проч. — но общего кровотока уже нет. С другой стороны я восхищён вашим оптимизмом. Несмотря на то, что я его не разделяю, в нём есть что-то очень эстетически правильное. Я думаю, что это неотъемлемое качество профессионализма.

Извините, если кого обидел.

01 августа 2006

История про разговоры СCCLXXVI

— Вы уж простите, что я вмешиваюсь. Только тут немного эмоциональной составляющей в вопросах, подсказывающей решение. Вот вы спросите «Почему войска стреляли по окнам жилых домов?» подразумевая, конечно, что армия не должна стрелять по окнам жилых домов. Только это ведь не совсем так — (и дедушка мой, Царство ему небесное) мой в городах Сталинграде и Будапеште стрелял по окнам домов, и я, признаюсь, это делал (не в Москве). Потому, как не крути, это война, а солдат жить хочет, он ещё плохо обучен бою в городе (через полтора года это стало ещё яснее), и проч., и проч. То есть вопрос уже надо формулировать иначе — почему власть не послала всяких ниндзя, отделяющих овец от козлищ, и почему они не совершили всё бескровно. На что власть говорит, что нету у неё ниндзя.

И «Норд-Ост», конечно, хорошо бы освободить без жертв. Но все мнения, о том, как надо всё сделать, идут из кинематографа. Брюс Уиллис — вот он-то знал, как делать.

Представляете гипотетическую ситуацию, что вы наделены властью и приходите к этим людям, что «Норд-Ост» собрались освобождать, и говорите: не сметь газы пускать. Через, скажем, шесть часов взрывают зал и гибнут все. И что? Вам сразу говорят, что это ваше решение ужасное и вас полное презрение к «человеческим единицам».

А наша армия — это мы все, ничем мы от неё не отделены — это всё, типа, наши дети и родственники. У нас нет черты, что отделяет меня и вас от нынешнего солдата. И власть — это наши дети и родственники.

Мне кажется, все мы зажаты между двумя огнями — между точкой зрения, что власть суть мерзавцы и негодяи, которые спят и видят, как бы нас с нашими домами взорвать, не считает нас с вами за людей; и точкой зрения, что власть знает, что делает, мудро о нас заботится, и главное только расслабиться и ждать перемен к лучшему. А внутри нас зажато ещё сотни градаций этих отношений.

— Я уже думала об этом, и все же пришла к выводу, что основная причина в том, что власть привычно не брала в голову, будет жертв больше или меньше. Солдаты-то да, понятно примерно, почему стреляли. Были накручены, вероятно, и распрог… распропопо… распропогандированы.

Можно было объявить по радио-телевизору, чтобы жители домов не подходили к окнам, а лежали на полу в ванных комнатах. Закрыть все станции метро в центре, а не устраивать там гулянки. Просто постараться. Хотя из всех наших правителей на такое способен был, по моим интуитивным ощущениям, только романтик Горбачев. После освобождения заложников надо было заморочиться посильнее с развертыванием полевого госпиталя, а не кидать народ в автобусы. При таком отравлении главное — дышать за человека какое-то время. Впрочем, это все уже обсуждалось много раз, и выводы всегда одни и те же: можно было бы обойтись без такого количества жертв, если бы это кого-нибудь из властей всерьез волновало.

— Вот видите, даже сейчас вы показываете, что знаете, как надо — типа «После освобождения надо развернуть полевой госпиталя» — а почему не до? А сколько разворачивается полевой госпиталь? А не помрут все, пока развернут? Нет? И это всё при том, что всё обсуждается не раз.

При этом оправданий нет никому, да я никого и не защищаю. Бой в городе, что в лесу — гнилое дело. Очень страшный — кажется,