Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Книга 2. Ольга Константиновна - Татьяна Васильевна Бронзова

– И у меня тоже нет лишних денег, – поднялся Вишневский, прервав возникшую паузу. – У меня жена и дети сейчас во Франции. В Ментоне. Я должен привезти им хоть что-то! Неужели нет другого выхода? Может, у Немировича попросить из нашего московского «золотого фонда»? В долг, конечно. За прошлые гастроли мы много валюты туда вложили.

– А это и вправду может быть выходом, – обрадовался этой идее Подгорный. – Как вы думаете, Константин Сергеевич?

– Это крайний случай, – произнес расстроенный всем произошедшим Станиславский. – Театру очень нужны деньги на новые постановки, но если у кого-то есть нужда, я думаю, этот вопрос будем решать. А вычеты двадцать пять процентов все-таки надо делать обязательно. Именно мы, пайщики, отвечаем здесь за всех сотрудников театра в целом. И именно мы, пайщики, получаем самые высокие оклады. Предлагаю голосовать.

Все нехотя подняли руки. На глазах Вишневского при этом были слезы. Видно, этот жест доброй воли дался ему нелегко.

– Итак, единогласно, за отсутствием некоторых на собрании, – констатировал Станиславский. – А теперь проголосуем за то, что, если кто-то не сможет уплатить ту сумму, которая на него падает, он мог бы занять ее в нашем фонде у Немировича. Кто «за»?

Все руки тут же с большим энтузиазмом вскинулись вверх.

– Тоже единогласно, – сказал Станиславский. – Но повторяю, что это должно быть только крайним случаем, и каждое такое заявление будет нами рассматриваться отдельно.

– У меня этот крайний случай точно будет, – проворчал Вишневский.

Вскоре, узнав о «крайнем случае», которым он может воспользоваться, Грибунин написал Станиславскому покаянное письмо, и тот тут же простил его. «…Я очень рад и благодарен, что Вы написали Ваше хорошее письмо… – ответил ему Константин Сергеевич. – Итак, всё забыто».

Станиславский любил таланты и прощал им многое. А Владимир Федорович Грибунин был настолько органичен в любой роли, которая ему поручалась, что, казалось, и был тем самым человеком, которого играл, и даже текст как будто не автором был написан, а рождался непосредственно на сцене у самого актера. Удивительным актером был Владимир Федорович Грибунин, несмотря на то что оканчивал императорскую школу Малого театра, которую так всегда ругал Немирович-Данченко. В итоге на собрании пайщиков было решено одолжить Грибунину необходимую ему сумму из «золотого запаса» театра. И Вишневскому тоже одолжили. Хотя когда они могли бы вернуть этот долг, никто из них не знал. Так, как-нибудь, постепенно… А вот Ольга Леонардовна покорно согласилась на отчисления. Она, как пайщик, действительно получала немало, да еще и неплохо подрабатывала на «Чеховских вечерах», которые иногда устраивал для нее как для вдовы писателя антрепренер Леонидов. Так что деньги у нее были. Часто на ее выступления приходили и американцы, так как в афише было написано, что актриса владеет английским.

– В зале есть люди, не знающие русского языка? – спрашивала она в начале встречи на английском.

– Есть, – кричали ей из зала.

– Хорошо, – говорила она. – Тогда я буду говорить по-английски, но играть отрывок из пьесы «Дядя Ваня» с господином Станиславским мы будем по-русски.

Она всегда брала с собой на эти встречи Станиславского, и они играли сцену Елены Андреевны и Астрова, что придавало этим вечерам особое очарование. Пообщаться с самим Станиславским для всех любителей русского театра тоже было большим событием, и Ольга при необходимости выступала в этом его разговоре с залом переводчицей. Леонидов платил им двести долларов на двоих, что было совсем не мало, а вот сколько он клал себе в карман за вычетом суммы за снятие зала, им было неизвестно. Да, собственно, ни Книппер, ни Станиславский никогда этим и не интересовались в силу своей интеллигентности. Их всё устраивало. Ведь это была очень большая сумма, притом что здесь можно было прожить день, истратив всего пять долларов.

А между тем напряжение в труппе нарастало. Многие уже шутили, что к концу поездки все так перессорятся, что никто не будет разговаривать друг с другом. И это больше походило на правду, чем на шутку. У всех нервы были взвинчены до крайности.

– Не могу я больше ни репетировать, ни играть, – заявил исполнитель роли Мити Карамазова Леонид Миронович Леонидов, когда его в очередной раз вызвали на репетицию. – У меня такое состояние, что я сейчас закричу или буду биться в истерике. Когда же придет конец этим гастролям?

Зная обо всем, что происходило с труппой, из писем Станиславского, Ольги Бокшанской и от некоторых других, Немирович-Данченко отправил Константину Сергеевичу свои соображения о полном роспуске труппы по возвращении в Москву и наборе актеров в театр заново. В таком случае можно было бы вполне избавиться от тех, кто не отвечал тем критериям, ради которых этот театр создавался, и пополнить труппу свежими силами существующих при театре студий. Константин Сергеевич решил пока этого не говорить коллективу, но все же счел нужным прочитать это послание членам правления, после чего слухи сразу стали просачиваться в группу.

– А если меня не возьмут опять в театр, то, может, мне тогда и возвращаться в Москву не стоит, – стали говорить некоторые.

– А как же можно не вернуться? – сомневались другие. – Мы ведь давали подписку об обязательном возвращении. Каждый из нас подписывал бланк ГПУ.

– Ну и что? Я останусь в Америке, и какое ГПУ тут с меня что спросит?

– Спросят с нашей дирекции! Мы подведем Станиславского.

– Ой-ой. Сейчас расплачусь. «Подведем Станиславского». Да ничего ему не будет, а вот я могу на улице оказаться в Москве, если меня снова в труппу не возьмут, и при этом никакой Станиславский не будет беспокоиться о моем трудоустройстве. Так почему я должен думать о том, что ЕГО ждет в России?

Некоторых актеров театра действительно приглашали вступить в американские труппы, а кое-кто уже и подрабатывал тем, что давал классы мастерства по системе Станиславского, и понимал, что вполне спокойно может открыть здесь свою студию. Все без зазрения совести пользовались именем Станиславского и званием актера Художественного театра, но мало кто из молодежи отдавал сейчас Станиславскому дань уважения, считая его просто чокнутым на театральном деле стариком. Собираясь после спектакля у кого-нибудь с бутылочкой виски, которым их снабжали поклонники-контрабандисты, молодые актеры давали выход своим эмоциям.

– Ему бы всё только репетировать и репетировать! Всё ему не так. Всем недоволен. А я, может, тоже недоволен, как он доктора Астрова играет. Ему уже хорошо за шестьдесят. Седой, старый, а всё любовь на сцене изображает. Как он не понимает, что этого уже нельзя делать?

– А рядом с ним красавица Елена Андреевна в исполнении Книппер, которой