Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Книга 2. Ольга Константиновна - Татьяна Васильевна Бронзова

– А куда ты устроишься в Москве? Там и без тебя полно безработных актеров, да и зарплаты в этих рабочих театрах такие, что ты не выживешь.

– Это без России я не выживу.

– Ну и дурак!

⁂

Закрывали американские гастроли «Вишневым садом». Все билеты до единого были проданы. Было много цветов и других подношений, актеры счастливо улыбались и кланялись благодарным зрителям, которым даже в голову не приходило, какие страсти кипят в это время по другую сторону занавеса. А между тем почти все из списка неугодных решили остаться в Соединенных Штатах, надеясь здесь со временем неплохо устроиться. Звание актера Художественного театра давало им такую возможность. Но все они затаили глубокую обиду на театр и потому позволяли себе кричать и скандалить, когда в конце гастролей получали оплату за последнюю рабочую неделю. А она у всех оказалась действительно очень маленькой, так как из нее вычли не только, как обычно, на помощь «голодающим в Красный Крест», но и обязательный по американским законам подоходный налог за все время пребывания. Об этом налоге никто предупрежден не был, а потому крику и нервных истерик было много.

– Что вы мне выдаете какие-то жалкие гроши? – кричали они на Бокшанскую, выполняющую во время гастролей еще и должность кассира по выплате зарплат. – Да я и дня на эти деньги не проживу!

– Вам же уже объясняли, что остальное ушло на подоходный налог. А его начисляли со всей выданной вам ранее суммы. Понимаете? За все гастроли! – нервно отвечала Ольга Сергеевна, так как и сама оказалась в таком же положении.

– А почему никто не говорил про этот подоходный налог раньше? Почему его скрывали ото всех? – напирали на нее.

– Я и сама про него ничего не знала. Честное слово, – оправдывалась бедняжка, у которой от крика уже разрывалась голова. – Все вопросы к Гесту. Я только исполнитель.

– Исполнитель? Интересно, а сколько вы лично себе выписали за эту неделю? – слышались издевательские голоса.

– Я никому ничего не выписываю, – уже еле сдерживалась Бокшанская. Ее просто колотило от их наглости. – Обращайтесь со своими претензиями в дирекцию.

– Кстати! Что-то я не вижу здесь наших старших товарищей по цеху, – вдруг выкрикнул один из актеров. – Они что? Будут получать в другой день, чтобы мы не знали, сколько вы им дадите?

– И представителей дирекции что-то не видно, – возмущался другой.

– Господа, неужели вы раньше не замечали, что они всегда получают деньги по другому списку? – закричал Бакшеев. – Они ведь у нас высшая каста! Вот сколько вы, Ольга Сергеевна, заплатите, к примеру, Леониду Мироновичу Леонидову? А ведь мы с ним в очередь играли Митю Карамазова весь сезон! Вот уверен, что он получит в три раза больше, чем я.

– Повторяю, – почти рыдала Бокшанская. – Я никому ничего не плачу. Я только выдаю зарплату. Сколько в ведомости написано, столько и выдаю!

⁂

Биографическая книга Станиславского «Моя жизнь в искусстве» на английском языке вышла за несколько дней до отъезда театра и очень быстро была раскуплена. И как раз в это же время в Мюнхене готовилась к выходу биография тридцатипятилетнего лидера нацистской партии Адольфа Гитлера. Только если книга Станиславского была написана человеком-созидателем и с позиции пожившего и много сделавшего в мире искусства, то книга «Майн кампф» писалась еще относительно молодым человеком-разрушителем, у которого все его главные деяния еще были впереди. Осенью того же 1924 года она тоже увидела свет, но не все прочитавшие ее тогда поняли, какие страшные идеи и устремления несет миру человек, ее написавший, и не сразу поняли, что книга эта являлась прямой программой немецкого национал-социализма, которую через девять лет, придя к власти, ее автор начнет неукоснительно выполнять. Да, собственно, кому эта книга была интересна в этом году? Кто знал тогда об Адольфе Гитлере? Вероятно, только те члены партии, что ему подчинялись. Наверно, только они эту книгу и читали. А жаль! Кабы об этой программе знали и другие жители Германии, то не выбрали бы они господина Адольфа Гитлера в 1933 году рейхсканцлером своей страны!

В отличие от «Майн кампф» Гитлера, книга «Моя жизнь» Станиславского сразу стала бестселлером. Имя Станиславского еще больше укрепилось в умах театралов, а искусство Художественного театра стало для них эталоном и своего рода мерилом сценической правды. Играть и ставить по Станиславскому стало модно и в Европе, и в Америке!

Отъезжали работники Художественного театра из Нью-Йорка двумя группами. Некоторые садились на пароход до Шербурга, собираясь провести отпуск во Франции или в Германии, другие хотели сразу плыть домой и ждали парохода до Петрограда, который шел через Лондон.

Ольга Сергеевна Бокшанская садилась на пароход до Шербурга, так как ей надо было непременно встретиться с родителями. В своем многочисленном багаже, переполненном закупленными ею за эти два года вещами, она везла еще и отпечатанные листы книги «Моя жизнь в искусстве» на русском языке. Ведь надо же было издать ее и на родине автора! А деньги за работу Константин Сергеевич ей заплатил. Не забыл. Она была довольна. Да и Немирович-Данченко оставил за ней место своего личного секретаря. Зря она, что ли, старалась подробно описывать ему всё происходящее за эти два года? Разве зря в каждом письме изливалась ему в своей искренней преданности и любви?

Отплывала домой и Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Через Англию. Сразу домой.

Художественный театр покидал американский континент.

Глава девятнадцатая

В начале июля в Берлин пришло письмо от Лёвушки, которое совсем не привело Олечку в восторг, когда она дочитала его до конца. Вначале всё было нормально. «…Я успешно поступил в консерваторию на дирижерское отделение, – писал брат. – Меня это очень увлекает. Тетя Оля, как ты знаешь, уже вернулась из Америки, и мы с ней сейчас собираемся в Ялту к тете Маше. Тетя Соня не хочет ехать. Она будет беречь квартиру и, как обычно, ездить на могилку своего Ивана Павловича и сына Володеньки. Она теперь не плачет совсем. Только следит там за цветами, которые посадила этой весной. По просьбе тети Оли присматривает она и за могилой Антона Павловича. К тебе же, Оля, есть одна просьба…»

Вот в этом месте Ольга и пришла в негодование. Итак: «К тебе же, Оля, есть одна просьба, – писал брат. – В начале августа в Берлин приедет мой знакомый художник Александр. Пробудет не более четырех дней… Разреши ему воспользоваться твоим гостеприимством. Затем он отправится в Париж. Не составишь ли и ты на несколько дней