В холод - Нелл Уайт-Смит

кровь, дочка. Черная она у меня. Всегда хочет большего, все ей неймется, всегда она тащит меня вперед. А ты не хочешь знать, как это — признать свою кровь. Признать, чем она насыщается, верно говорю?

— Да.

Он тяжело втянул воздух через ноздри, показавшиеся мне огромными, неприятными… старыми, синонимами недовольства прожитой жизнью, и я отвернулась, переведя взгляд на карту, состоявшую в основном из пустот.

— Ты у нас, наверное, любишь историю? — спросил меня Найлок.

— Да не особенно.

— А я тебе кое-что напомню. Когда мир был маленьким и в нем не существовало никаких океанов и никакого ветра, идущие города пребывали в постоянном движении для того, чтобы находиться под солнцем, а значит, в лете, ведь еще не изобрели «Путь в холод», и они умерли бы, окажись в зиме. В те времена у каждого города имелась лестница, она никуда не вела, только если в небо. В трех ступенях до вершины сидел авва города, правил и вершил суд, а кто стоял на самом верху? Кто стоял на самой вершине?

Я отвернулась. Он нагнулся, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Дочка?

— Оратор.

— Вот, молодец. На самой вершине лестницы стоял тот, кто говорил с городом. Кто взывал к нему, говорил о другом решении, о новом маршруте. Он стоял там, и его были готовы столкнуть. Ты ведь понимаешь — говорить надо так, чтобы тебе верили, а как тебе поверят, если ты ничем не рискуешь? Говорить надо без малейшей мысли о себе, ставить на кон свою самую жизнь, дочка! Посмотри на меня. Посмотри на меня, ну!

Я оторвалась от карты и посмотрела. Я чувствовала все ту же клубящуюся тьму между нами, и мне… и мне не хотелось верить ни единому слову, но я вспоминала его силуэт на фоне магнитного сияния. То, как медленно мой отец снимает одежду и как аккуратно ее складывает… Будь его порыв парадоксальным раздеванием, Найлок бы умер. Он бы умер, но он жив. Значит…

— …Я отдал себя духам ликры. Принес в жертву собственную жизнь, чтобы ты жила, и ты живешь, а я больше нет. Я должен был умереть, но мне еще оставили какое-то время подышать. Ради тебя. — Он говорил, постепенно переходя на шепот, и когда голос его совсем опустился, а глаза заполнились непролившимися слезами, он пожевал губы и медленно опустился на колени передо мной, сняв с себя маленькую черную книжечку и вложив мне в плохо гнущиеся пальцы. — Я ведь вижу, вижу, какая ты, как ты ищешь тепло, как привязываешься то к одному, то к другому, лишь бы не быть одинокой. Хозяйка Трайнтринн эта в жизни твоей появилась только потому, что тебе не хватало материнской и отцовской руки. Меня долго не было, но я пришел. Не прощай меня, но я буду тебя поддерживать. Я буду, а они, без исключения твари, они, остальные, смотрят на тебя и думают, как тебя растерзать. Я думал о тебе, я отдал все, что у меня есть, чтобы прийти сюда и сразиться за тебя со всем миром: с любой бурей, со всеми сильными корпорациями. За тебя, за твой ум, за твой талант, за твое чувство снега.

— Не надо. Хватит. Уходи.

— Хорошо, — поспешно согласился Найлок, и я только тогда поняла, что сама сказала это сквозь слезы. — Хорошо, я уйду, я оставлю тебя наедине с твоим открытием. Я не буду мешаться. Ты просто подумай. Ты… просто подумай, зачем все. Зачем это все… тебе.

— Потому что я хочу знать эту правду! — закричала я, испугавшись собственной злости.

— Какую? Какую правду, моя девочка?

— Кто мы такие!

— Я?! Я — твой отец, моя девочка. И я не дам тебя убить. Я бы отдал больше, я бы отдал холоду, но просто… — Он, поднялся, пошатнулся, утирая с уголка глаза пролившуюся мелкую слезу, и порывисто вышел. Я закончила за него эту нехитрую горькую мысль:

— Просто ничего больше нет.

Глава 41

Тройвин

Пятый день экспедиции

Западный склон горы П-834

Ясно

Как только распогодилось, мы с Пугалом продолжили восхождение. Я принял решение продолжить подниматься с ним, надеясь на помощь его грубой, честной силы. Мы остались наедине с этим великим мертвецом. С этим неузнанным Отцом Черных Локомотивов. Бродягой на склоне. Целью пути. Ориентиром.

Тело погибшего моториста я оставил там, где он сам оставил его. Положил на спину, сложил руки на груди и пошел дальше. На яркой куртке указано его полное имя, так и не прочтенное мной. На ней и на каждом выданном ему предмете одежды отпечатан полный пре-литеральный код. Когда его найдут, то узнают, кто он, зачем шел сюда, как звезда его манила, требовала забраться настолько далеко. Рука Отца. Наверное, госпожа Карьямм по-своему права — ее сердце звало нас сюда, вглубь холода, и мы шли.

Большего я не мог для него сделать, но и не требовалось — он знал, на что шел. И я знаю, на что иду. Оставить меня здесь, на камнях, лежащих под моими обутыми в кошки ботинками, — великое право горы, право холода, окружившего меня со всех сторон. У меня, как и у погибшего моториста, как и у Пугала, нет и не существовало никогда права — вернуться.

Оно для тех, кто идет не всерьез, кто живет не по-настоящему, кто хочет видеть отпечатанными на бумажке какие-то свои гарантии от работодателя, оговоренные свои права, — думает, защитят его, если что. Если что, я умру. И если я буду в опасности, тот, кто рядом, имеет право мне не помочь. Не в силах тела из плоти и железа, ликры и крови, бывает, помочь. Я знаю, он не будет чувствовать себя виноватым за мою смерть, ведь я знал, на что шел. Я знаю, знаю, знаю, на что и куда я иду — я иду вверх, я иду к грудной клетке этого голема. Я иду открыть одну из тайн Белой Тишины. Услышать ее историю. Ее загадку. Откровение.

Начав движение в четыре утра, мы достигли бедер к восьми и к полудню находились на отметке, когда грудь стала хорошо различима. Снег почти ее не укрывал, он не задерживался на гладком металле под ветром и соскальзывал прочь.

Осмотрев поверхность, где обычно гравировалась эмблема создавшего Отца Черных Локомотивов предприятия или его подзащитного города, я ничего не увидел. Металл груди оказался пуст. Кто-то хотел скрыть происхождение голема или его доделывали в спешке и решили не тратить силы на пустой декор?