В холод - Нелл Уайт-Смит

луч, бьющий вверх. Сейчас — для одной-единственной женщины, случайно нашедшей то, ради чего мы прибыли на Белую Тишину, и защищающей свою находку ценой жизни. Моей жизни.

Госпожа Карьямм схватила меня за капюшон и потянула. Я знал, что тащиться нам далеко. До расселины, куда я, ступив на лед, казавшийся крепким, провалился и откуда меня было не спасти. Верно, все верно. Она оставила бы меня жить, не имей я, как руководитель экспедиции, специальных нитей внутри одежды, не почувствуй Руку Отца, не выдай себя телом. Она не стала бы брать грех на душу, ведь ставший неподъемной шестерней грех тяжело будет тащить по обратной стороне времени после смерти, до самого великого Хаоса. Но духи ликры по каким-то причинам обещали ей, что именно этот грех, именно эта шестерня будет не слишком тяжелой. Что она нужна для Машин Творения. Что без нее не будет как должно идти этот мир вперед.

Она остановилась, перехватила меня за ноги и подтащила ближе к краю, так и оставшемуся для меня невидимым. Дорога оказалась гораздо ближе, чем я ожидал. Видимо, лед здесь прочерчен множеством трещин, и я их счастливо избежал, следуя по следам госпожи Карьямм и Фонтана.

— Ты просто скажи, — попросил я, не собираясь оттягивать неизбежное, — ведь «Северные Линии» и «Бурые Ключи» договорились о статусе находок. Все, найденное нами тут, общее. Что они обещали тебе, раз ты согласилась на убийство?

— Свободу. Мастеру Кьяртару. Вы знаете его имя? Он брат мастера Тройвина, — сказала госпожа Карьямм, доставая из своего кармана мой пистолет и прилаживая мне на пояс. Я и не заметил, что его у меня забрали. — Кьяртар мне не любовник, не муж, не брат. Просто в одной упряжке мы штурмовали границы возможного. Совершали вещи, какие никто совершить не способен. И он гниет в шахте из-за убийства какой-то модной шлюхи, никогда в своей жизни не сделавшей ничего настоящего.

— Она моя дочь! — закричал я, закричал так громко, наверное, впервые в жизни, свидетельствуя, как и она, то, что должно быть сказано, что должны услышать снега.

Госпожа Карьямм с холодной обыденностью ударила меня затылком о лед, затем развязала мне руки и ноги. У тех, кто найдет мое тело, не должно возникнуть вопросов. Потом она крикнула, оставив за собой право последнего слова:

— Лучше бы ей было сгореть.

И она столкнула меня. Я ничего ей не противопоставил, меня сбросили. Привыкшие к тяжелой работе руки, сделавшие так много настоящего, сбросили меня, и я полетел вниз.

Экспедиции готовятся долго, и нашу начали планировать шестнадцать зим назад, когда экспедиция 1016 еще имела все шансы совершить свое открытие. Я рассказал своей маленькой девочке с пронзительными багровыми волосами о своем намерении полететь к краю мира, на самую Белую Тишину, она испугалась, что я погибну, потому что у меня там не будет огня. И тогда я научился выдыхать пламя. И показал ей.

Ее глазки в тот момент озарились бесконечным внутренним светом, и она сказала, что хочет танцевать с огнем, быть огнем сама. Всегда. Лучше бы она сгорела, моя девочка, лучше бы она сгорела, чем погибнуть голой, беззащитной, в странной комнате при странных обстоятельствах, от рук мужчин, с которыми бы не познакомилась, если бы не я.

Лучше бы она сгорела, слышишь ли ты, Сотворитель, а я лучше бы провалился сквозь землю. Лучше бы, к счастью, лучше бы, и это справедливо, и я беспомощно летел в холод и непроглядную мглу.

Глава 40

Лейнаарр

Пятый день экспедиции

Базовый лагерь

Снег

Найлок, не желая оставлять меня одну надолго, пустив собак, ушел в главный корпус и скоро вернулся с картой. Он расстелил ее передо мной и сказал:

— Вот, вот, дочка, вот все, что у нас есть.

Я посмотрела на лист с масштабной разметкой, где карандашом были нанесены известные контуры рельефа Белой Тишины. Эта карта находилась в кабинете госпожи Трайнтринн, и сама мысль о том, как Найлок туда вломился в рассветных сумерках, по сути ограбил ее, вызывала у меня гнев и чувство острого, жестокого отторжения его самого, каждого его действия, каждого слова.

— Ты меня ненавидишь? — спросил он почти вкрадчиво.

Я подняла на него взгляд. Я думала, он заставит меня немедленно рассчитать предположительное местонахождение Хрустального Ока. Фактически ничего сложного в этом нет, не требуется ни геологического, ни географического образования, и уж тем более не нужно быть гляциологом. Следовало просто хорошо знать архитектуру и технические параметры Хрустального Ока.

Мы знали, где точка забора образца с технической кровью. Знали, какой длины были технические отводы для сбрасываемой крови, и, значит, могли рассчитать, где Хрустальное Око, точнее его мощности, работающие на умножение органики, находились в тот момент, в момент сброса крови.

Конечно, Хрустального Ока там уже нет, но, просто проведя прямую линию на карте, мы вольны немедленно выдвигаться, чтобы его обнаружить. Мир, как мы помним, постоянно растет, и все, что на поверхности или в недрах, мигрирует. И если мы знаем — а мы знаем, благодаря отметке о глубине залегания, — когда именно был произведен этот выброс крови, то знаем и насколько разросся мир.

Да, все происходит не мгновенно и не равномерно. Но у нас есть предварительные расчеты, специальные таблицы и справочные материалы, и они позволят, сейчас точно, открыть Хрустальное Око на кончике карандаша.

— Ты… меня ненавидишь?

Я смотрела на Найлока. Меня знобило. Наверное, от холода. Может, от возбуждения, но нет, нет, скорее всего, от ненависти к нему.

— Ты знаешь, как я поняла, что эта кровь в ледяном керне именно техническая? Что это не кровь из вен живого существа или… той же собаки?

— Нет, дочка, — тихо сказал мне старик напротив меня. — Скажи мне, ведь я не знаю.

— Она другого цвета. Кровь, текущая в живых, насыщается нашей жизнью, нашей душой. И потому она меняет цвет. Такого цвета нельзя добиться на производствах, где выращивают пустую кровь или мясо на еду. Ни во времена строительства Хрустального Ока, ни в современности ни у кого нет знаний и сил, чтобы насытить кровь отблесками души.

Найлок выпрямился и отстранился. Он понял, о чем я говорю. Понял совершенно точно, и мне стало непередаваемо горько от боли, пронзающей мою душу, заставляющей дрожать больше, чем от холода, — и в двойне от осознания, что эта боль у нас на двоих. От знания, от разлившейся внутри наших вен мысли о нашем единстве, о бесчестии.

— Я ведь говорил, что у меня дурная