Как рушатся замки (СИ) - Вайленгил Кай

Прежде. Министр обещал удостоиться чести стать первооткрывателем.

Какой замечательный стимул выкарабкаться – пустить мерзавцу кровь.

Почти у дверей в обеденную залу подогнулась больная нога. Элерт запнулся, проглатывая стон, и получил древком между лопаток. Устоял каким-то чудом.

Второй гвардеец поймал его за локоть, помогая восстановить равновесие.

— Зачем ты? – осуждающе спросил он у напарника.

— А ты с предателями по-доброму предлагаешь? – с вызовом отразил тот. – Он же всех за нос водил! Ты в курсе, что на улице творится! Люди как с цепи сорвались. Не виноват, скажешь?

— Тебе капитан плохого не сделал, – не отступил страж.

Напарник хмыкнул – из-за маски звук вышел приглушённым. Катлер взглянул на него через плечо. Без упрёка. Без жалости.

— Вы зря приписываете мне лишнего. До апогея конфликт довёл император. Не люблю присваивать чужие заслуги.

— Замолчи! – замахнулись на него снова.

Элерт не увернулся. Только головой покачал. Второй гвардеец перехватил эспонтон{?}[Колющее древковое холодное оружие; имело, скорее, церемониальное значение и использовалось только на торжественных мероприятиях или для сопровождения заключённых.].

— Ну-ка остынь, – осадил он товарища. – Ты императорский страж или бандит какой? По закону служи.

— Нет у нас больше закона. Страны тоже нет, – с горечью отозвался тот, но послушался.

Катлер его не винил. Желание выместить зло вполне естественно. Происходящее явно не следовало воспринимать с восторгом: борьба развернулась между сорнийцами – погибали вчерашние друзья, раскалывались семьи, привычный мир рушился. Даже война, прокатившаяся по Тармандису огненным шаром, не шла в сравнение со стихийным бедствием, имя которому «Революция». Не существовало ничего страшнее внутреннего раздора. Увы – неизбежного. Можно часами рассуждать об альтернативах – что бы от того поменялось? Власть от сделок отказывалась. Народу надоело проглатывать обиду.

В нынешних событиях ни правых, ни виноватых – правда у каждого своя. Через много лет их рассудит история, а в неё далеко не заглянешь.

Кое в чём Элерт всё-таки был уверен: его она назовёт идиотом. Что писалось красным цветом однажды превратится в потеху для поколений. Почему-то от этой мысли делалось легче.

Когда в обеденную залу открыли двери, он не сразу заметил Его Величество. Адоэль сидел за столом, низко склонившись над бокалом, и едва ли не сливался с серостью обстановки. Он осунулся, выглядел нездоровым и каким-то потерянным. В голову влезло ироничное: сейчас они сильнее всего походили друг на друга. Прямо насмешка судьбы.

— А-а-а, мой мальчик, – широко раскинув руки, поприветствовал император. – Я тебя заждался. Проходи. Я скучал по нашим беседам.

Элерт покорно опустился на указанное место. От Адоэля разило алкоголем.

— Ты разучился приветствовать своего господина?

Начинать разговор с провокации капитан не собирался, однако не удержался от соблазна:

— Устал коленями пыль протирать.

Через секунду челюсть сжали стальной хваткой. Он не вырывался. С момента появления в зале его переполняло странное спокойствие.

— Я смотрю, тюрьма тебя ничему не научила. Язык распустил. Что ж на допросах молчал, если вдруг болтливость пробудилась спустя пятнадцать лет?

— Не о том спрашивали.

Император снисходительно хмыкнул. Отпустил его. Вино в бокале доходило до краёв. По белой скатерти расплывалось пятно. Элерт перевёл взгляд на собственные руки, и в полумраке ему почудилось, что они вновь залиты красным.

— Выпей со мной.

Он не стал говорить о кандалах и искалеченных пальцах, которые почти не гнулись. Багряная жидкость разбрызгивалась по хрустальным стенкам, выплёскивалась на стол через ободок, стекала на пол.

На щёку легло холодное прикосновение. Кто-то незаметно проскользнул за спину: у ножек стула он разглядел босые бледные стопы.

— Ты жалеешь? – шёпотом поинтересовался любимый голос.

Сзади никого не оказалось.

— Боишься – отравлю? – сощурился император, пододвинув напиток ближе к Элерту.

— Я бы не расходовал на себя яд. Глупо как-то. Проблемы это не решит. Разве что для развлечения.

— Тогда пей. Скучно мне в одиночку.

Капитан с трудом взялся за чашу, поднёс к губам.

Сделал глоток.

Бокал выпал. Серебром брызнули осколки. Они захрустели под нетвёрдой поступью посторонней свидетельницы – той, кто точно не присутствовал на роковой встрече в переломную ночь.

— Я тебя не виню, – сказала она, обняв себя за обнажённые плечи. Затем сдавленно всхлипнула. – Больно очень. И холодно.

Дыхание сбилось. Он с усилием повернулся к самодержцу. Того, казалось, не волновало что-либо, кроме вина.

— У тебя поразительные глаза.

Туманный взгляд мазнул по его лицу – от подбородка до лба – и снова вернулся к раскачивавшейся в бокале жидкости.

— Они мне напоминают… Твои родители были из Шарно?

— Нет.

Меж бровей пролегла складка. Он будто и не слышал: суетливые мысли бродили далеко.

— Я любил девушку. В Шарно у всех кристаллы вместо радужки: прозрачно-голубые, хрупкие… до раздражения чистые.

Он потянулся к щеке Элерта и с отвратительной отеческой лаской повёл по ней ладонью. Капитан не отреагировал – от содрогания удержал прикушенный язык.

— Почему ты меня предал? Я принял тебя и воспитал как сына. Тебя – какого-то щенка из ниоткуда… Ты же захотел вцепиться мне в горло…

— Не преувеличивайте. Меня воспитали не вы, – возразил Элерт. – И верен я лишь народу Сорнии. Но что для вас люди? Фигурки на игральной доске.

— Фигурки… – повторил император. Морщины обозначились чётче: за месяцы, что они не виделись, Адоэль сильно постарел. – Неважный из меня игрок, да?

Катлер не ответил. Душевные метания самодержца волновали его в последнюю очередь. Какая уже разница – умелый ли, плохой? Результаты говорили за себя.

Собеседник выпил залпом и с размаху бросил бокал на пол.

— Правильно молчишь! – гаркнул он. – Без тебя знаю. На двух стульях не усидишь. Нельзя одновременно быть реформатором и закручивать гайки. Знати поклонился, подарил обществу парламент, союзникам в помощи не отказал… Первые обозлились за уступку второму, второму не хватило свободы, третьи бросили, когда война докатилась до наших границ. Где справедливость, Элерт? Чем я хуже предшественников? В неудачную эпоху трон занял? Или Всевышний меня за грехи наказывает?

— Не заслужили разве, Ваше Величество?

Реплика вырвалась бездумно, и жалеть о сказанном было поздно. Император уставился на него с болезненным пониманием. К их разговору не писали сценарий. Он не тёк по отработанной схеме. За закрытыми дверьми, под бесстрастным наблюдением луны, беседовали два человека. Без корон, без эполетов – сердце наизнанку. В заключительный раз.

Упрекать – лишнее. Элерт не держал на Адоэля обиды. Незачем. Прошлое принадлежало прошлому, и цепляться за него бессмысленно.

— Я боялся, что рано или поздно придётся расплатиться, – признался самодержец. – За Иве́тт. За наших с ней детей. Ты ведь пронюхал мою тайну? – Он не дожидался подтверждения, продолжив: – Я жену не любил. Вынужденный брак хуже проклятия, но кому какое дело до чувств, когда вмешивается политика? Родители обменялись рукопожатиями – мы попали в заложники. Представь союз: непримиримые юнцы со взрывными характерами – какая же от него польза? Иве́тт не умела промолчать, я не умел выслушать. Сперва мы едва могли дышать в присутствии друг друга. Потом пообвыклись. Она даже прекратила твердить о ненависти к «мышиному государству». – Он усмехнулся, потерев нос. – Пожалуй, Сорнию она презирала сильнее, чем меня.

В груди кольнула полузабытая детская досада. «Non parpaté emmé du ci purféén climá! Non fatén lá repíl du cié! Núós fuéét, já repíl? Já emmé compér?!»{?}[«Не говори мне об этой мышиной стране! Не хочу слышать об этом! Мы уедем, ты слышишь? Ты меня понял?!» (сутенский)] – с искажённым от ярости лицом выплёвывала молодая женщина, вцепившись ребёнку в плечи. Он пугался резких перемен в её настроении, но не плакал, не вырывался, не сбегал. Ей тоже страшно. У него имелись друзья. У неё же – никого, кроме него. Отойдёт, успокоится – и в слезах поцелует сына в лоб, спросит о школе, попросит вечером вместе поупражняться в музыке. Он неохотно согласится: клавесин навевал ему скуку – он бы с радостью погонял с мальчишками мяч. Мама посмеётся над его пасмурным выражением и отпустит гулять. К ужину вновь уляжется на край кровати, свернувшись в калачик, и прорыдает до полуночи, пока не вымотается окончательно и тихим, дрожащим голосом не попросит сына прижаться к ней.