Бандит Ноубл Солт - Эми Хармон

– Доброй ночи, Гас.

* * *

– Сыграешь с нами, Бутч? – спросил Сандэнс и кивнул на карты, лежавшие на столе.

– Я устал.

– Тяжело быть папашей, – заметил Ван.

Сандэнс закатил глаза.

– Садись, Кэссиди, – велел он и пнул ногой стул. – Ты сейчас все равно не заснешь. Перенервничал. Дай нам шанс выиграть деньжата, которые лежат у тебя в кармане.

Бутч не стал возражать и, рухнув на стул, принял карты.

– Вы двое каждую ночь так проводите? – спросил он.

– Ага, когда не грабим и не насилуем, – протянул Гарри. – Ты ведь нас знаешь.

Ван поднялся, наполнил стакан прозрачной жидкостью и протянул брату:

– Выпей. Тебе нужно.

Бутч взглянул на стакан, вспомнил про кольцо у себя в кармане и крутанул другое, на пальце. А потом одним глотком осушил стакан в надежде, что спиртное поможет ему хорошенько выспаться. Он чувствовал, что дошел до края, совсем обессилел.

Какое-то время они играли молча, лишь коротко комментируя партию, и Бутч уже начал успокаиваться, понимая, что сделал все, что только мог.

– Ноубл? – послышалось вдруг от кухонной двери.

– Ох, черт тебя дери, парень, – простонал Сандэнс, – ты вообще когда-нибудь спишь?

Бутч опустил карты на стол и обернулся:

– Что, Гас?

– Мама спит. И там так темно. А мне очень грустно.

– Сдавай ему, – приказал Сандэнс и выдвинул из-за стола еще один стул.

Ван так и сделал, и Огастес, босоногий, в одной ночной рубашке, отчаянно напоминавший одного из пропавших мальчишек Питера Пэна, опустился на стул рядом с Бутчем.

Они сыграли целый круг, прежде чем Огастес заговорил.

– Мой отец плохой человек, – произнес он, не поднимая глаз от карт.

– О ком это он, Бутч? – переспросил Ван, морща лоб, ничего не понимая.

Огастес взял себе карты из колоды:

– Граф Уэртогский. Он мой отец, правильно, Ноубл?

– Да, Гас. Правильно.

– Еще одну, – перебил Сандэнс, и Ван послушно сдал ему карту.

Но Огастес не закончил:

– Он обижал мою маму.

– Пас, – сказал Сандэнс.

– Я тоже. – Бутч бросил карты на стол.

– Что у тебя, парень? – набросился на Огастеса Ван.

– Старший стрит.

– Да ты шутишь! – воскликнул Ван.

Он тут же снова раздал всем карты и наполнил стоявший перед Огастесом стакан. Огастес так быстро схватил его и выпил, что Бутч не успел его остановить.

– Фу! – выпалил Огастес. Глаза у него слезились, дыхание сперло.

– Ты что делаешь, Ван, чтоб тебя? – прошипел Бутч.

– Хочу, чтобы ему стало полегче. Может, он наконец ляжет спать, и тогда я выиграю.

– Больше не пей, Огастес. Понял? – резко сказал Бутч. – Ты куда умнее. Имей в виду, выпивка разрушит твою жизнь быстрее, чем любые другие проделки.

– Остынь, Роберт Лерой, – вмешался Ван. – Ты прямо как папаня заговорил. От одного стакана ничего не будет. Всего должно быть в меру, помнишь?

Бутч оттолкнулся от стола и развернул к себе Огастеса так, чтобы мальчик не видел Вана с Сандэнсом:

– Послушай меня, Гас. Мой отец был хорошим человеком. Он всю жизнь работал. Всегда возвращался домой. Не пил и не играл. Ничего не крал. Он любил мою мать и никогда не повышал на нее голос. И руку не поднимал.

– Нас-то он поколачивал, если было за что, – прибавил Ван. – Но мы, дети, были такие дикие, что, если бы он нас не бил, нас бы стоило отдать гошутам[27].

– Гошутам? – вытаращил глаза Огастес.

– Это местные индейцы. Их и племенем-то не назовешь, – отвечал Ван.

Бутч снова попытался взять дело в свои руки, воспользовавшись вмешательством Вана:

– Гошуты все равно что животные. Они питаются жуками и корнями, ставят капканы на зверей. Дома у них похожи на кучу палок, а порой они и вовсе селятся в пещерах, чтобы легко было все бросить и переселиться на новое место. Правда, когда одни гошуты бросают свое жилище, в нем тут же селятся другие. Такая вот у них жизнь. У нас тоже мало что было за душой, и все-таки побольше, чем у гошутов, и отец хотел, чтобы мы это ценили. Но я не ценил того, что имел.

– У вас был хороший отец, – сказал Огастес. Нижняя губа у него снова поползла вперед, и по щекам, прямо на лежавшие на столе карты, побежали слезы размером с небольшие камушки. – Не то что у меня.

– Гас… послушай-ка. – И Бутч похлопал его по спине, вытер ему слезы платком. – Отец у меня был хороший, и мать тоже, но я все равно стал тем, кем стал. Все равно натворил дел. Я много плохого сделал.

– Вы никого не обижали.

– Ну что ты, обижал, конечно. Все мы кого-то обижаем. Кто-то сильнее, кто-то слабее. Я принимал неверные решения, хотя отец меня предупреждал. Но я думал, что я умнее. Хотел жить по-другому, но не знал, как этого добиться. И потому стал вором. Грабил банки. И поезда. Я не был хорошим человеком, хотя мой отец был хорошим. И Ван тоже не был.

– Я не такой уж плохой, – возразил Ван. – Я и хорошее тоже делал.

Бутч пропустил его слова мимо ушей:

– В том, что мы с Ваном оказались такими, нет вины моего отца.

Это Огастес вполне понял.

– И в том, что делает твой отец, твоей вины тоже нет. Понимаешь?

Огастес, продолжавший шмыгать носом, кивнул.

– Твой отец делает свой выбор. Ты делаешь свой. Если ты хочешь стать хорошим человеком, то станешь. Вот как все просто.

– Но разве вы не хотели стать хорошим человеком? – робко спросил Огастес.

– Нет. Долгое время не хотел. Я убедил себя, что хороших людей не существует. И что я сумею поддерживать равновесие. Творить и зло, и добро… в равной мере.

– И у вас получилось?

– Еще как, черт возьми, – снова вмешался Ван.

Бутч тяжело вздохнул:

– Нет. Нет, Гас. Совсем не получилось.

– Почему?

– Потому что меня разыскивает полиция, и я навсегда останусь преступником. Этого я изменить не могу. Пусть я и постарался исправиться, вести себя лучше, чем раньше, но рано или поздно меня кто-нибудь узнает. Заметит эти самые голубые глаза, опознает Бутча Кэссиди, и меня схватят. Вот с чем мне приходится жить. Твоя мама сказала, что тебя нельзя спрятать… И меня тоже нельзя.

Казалось, эта мысль поразила Гаса.

– Нам придется довольствоваться лицами, которые нам выдала природа.

– Вот именно. Я говорил тебе об этом на корабле, – кивнул Бутч.

– Но Ван сказал, что вы самый везучий сукин сын на всем белом свете. Что вас никто никогда не поймает.

– Нет. Никто не поймает, – подтвердил Ван, наливая себе еще стакан.

Прошло всего-то два дня, а Ван уже оказывал на Огастеса