Бандит Ноубл Солт - Эми Хармон

– Прошлой ночью вы не знали, что я беременна от другого.

Он еще крепче сжал ее, но она не сдавалась:

– Когда я вас наняла, то уже знала, что беременна.

– Ясно, – отвечал он.

– Я позволила вам жениться на мне. – Теперь в ее словах слышалось отвращение, но он не знал, к кому именно – к нему или к самой себе.

– Мы поженились, чтобы вас не выслали обратно во Францию. Мы оба это понимали. Вы не обязаны ничего мне объяснять, Джейн Бут. И все же я хотел бы услышать объяснения. Я хочу знать о ваших бедах. Тогда я попробую все исправить.

Она задрожала сильнее, а когда снова заговорила, то и голос у нее тоже дрожал.

– Он не оставит меня в покое, – сказала она, но он не понял, о ком она говорит.

– Кто, голубка?

– Лорд Эшли. Он никогда не проявлял к Огастесу ни капельки интереса. Когда он впервые его увидел, то пришел в ужас. А я благодарила Бога, что Он дал моему сыну внешность, которую способна принять только мать.

Она начала задыхаться, но не расплакалась, а застонала, тихо, гортанно, словно стараясь его отпугнуть.

Бутч никогда не держал зла на других. Не был способен долго сердиться и обижаться. Он просто жил дальше. Шел новой дорогой, заводил новых друзей, но теперь в нем кипел гнев за нее. Джейн Туссейнт выдернули из забытья и продали в рабство. Чем больше он узнавал, тем сильнее убеждался в том, что его догадка верна. Ее красотой, ее талантом – и ею самой – пользовались вопреки ее воле.

Она снова застонала, и в ее глухом стоне ему слышались отрицание и неверие.

– Он соврал. Все, что он вам сказал… ложь. Я не была его любовницей. Никогда.

– Он просто брал.

– Да. Он просто брал.

Произнеся эти слова, она обмякла, словно он, поверив ей, разом выпустил из нее весь воздух. А потом прижалась лицом к его шее, вцепилась в его рубашку, в волосы, в кожу у него на груди, но он не стал сопротивляться и лишь слушал, как она сдавленно говорила ему прямо в горло:

– После первого раза я решила, что это не повторится. Мне было семнадцать. Он сказал, что мы не подходим друг другу. Я как будто бы его разочаровала.

От ярости у него защекотало в носу, а челюсти свела боль.

– Но через несколько месяцев он вернулся, и мои… желания никто не принял в расчет. Я рассказала Оливеру, что он сделал, но Оливер не захотел мне поверить… И не поверил. Он позволял это. Раз за разом. Сопротивляться не имело смысла. Мне некуда было идти. А ему больше всего нравилась моя боль. Когда я забеременела Огастесом, то пришла в ужас, но какая-то часть меня была счастлива. Потому что у меня появилось доказательство. Я думала, что теперь Оливер мне поверит.

– Сколько это длилось?

– Когда родился Огастес, мне было девятнадцать.

Два года. Два года в аду.

– Я никому не сказала. Меня не тошнило. Я даже сумела убедить себя, что это неправда. Я скрывала все целых пять месяцев. Тогда я как раз получила главную роль в «Кармен», в Опера Гарнье. Моя жизнь была полна тревоги и гнева – то, что нужно для роли. Я стала звездой, и Оливер был счастлив. На сцену я выходила в платье с пышной юбкой, с завышенной талией. Поначалу я почти не поправилась, но это был лишь вопрос времени. Костюмер обо всем рассказал Оливеру, а тот сообщил лорду Эшли, что я беременна.

Она замолчала, и он решил было, что больше ничего не узнает, что ему придется самому, по мере сил, заполнять пробелы. Он коснулся ее пальцев, по-прежнему цеплявшихся за его рубашку, погладил их, вынуждая расслабиться, выпустить ткань. Она так и сделала.

– Не знаю, чего Оливер хотел этим добиться. Я не вышла бы за него, а лорд Эшли никогда не женился бы на мне. Ведь я была уличной девчонкой. Циркачкой. Так что он расхохотался и сказал Оливеру, что ребенок не его. И Оливер уговорил меня отдать ребенка на усыновление. Но… когда Огастес родился, сразу стало ясно, что из-за его уродства его никто не усыновит. Что он, как и я, окажется в приюте, вот только ему там будет хуже, чем мне. Но я… полюбила его. Он был мой.

Она снова начала задыхаться, и он решил, что она вот-вот вырвется из его объятий. Тогда он принялся успокаивать ее, словно нервную лошадку, шикая, уговаривая, гладя:

– Тсс, Джейн, тсс. У нас есть время. У нас есть время, голубка. Все будет хорошо.

Она задышала ровнее, словно худшее уже осталось позади, хотя на самом деле это было не так. Совершенно не так.

– Я попросила Оливера жениться на мне. Чтобы у Огастеса были имя и дом. И обещала, что, если он мне поможет, я стану лучшим сопрано в мире. И лучшей в мире матерью. Мы с ним заключили договор. Он сумел удержать при себе свою звезду.

– Разве Оливер не хотел на вас жениться? Огастес сказал мне, что он вас любил.

– Я… не привлекала… Оливера. Он был много старше. Скорее он был мне отцом, хотя и не лучшим. Если он и любил меня, то ничего плотского в этой любви не было. Он любил мой голос. Любил музыку. И ему нравилось, что он всегда имел ко мне доступ.

– А Уэртог?

– Какое-то время он держался на расстоянии. Он много раз надолго исчезал. Но рано или поздно возвращался. Каждый раз, когда я получала новую роль, он снова был мною одержим. А Оливер делал вид, что ничего не замечает. Так было до самого конца. Думаю, перед смертью Оливер рассказал старой леди Туссейнт про Огастеса. Он болел, и совесть взяла верх. На поминках леди Туссейнт говорила с Огастесом. Поэтому я и решила, что она обо всем узнала. Но я в этом не уверена. А теперь и ее тоже нет. Она умерла четыре месяца назад.

Бутч выругался. Она снова вцепилась в его рубашку. Тогда он постарался последовать своему же совету и глубоко вдохнул, стараясь не утратить присутствие духа:

– Почему Оливер вас не защитил?

– Не знаю. Потому что Эшли – граф? Потому что Оливер не хотел лишиться его поддержки? Консерватория всегда стояла для него на первом месте.

У него не было слов. От беспомощности у него ревело в ушах, а руки тряслись, но Джейн все продолжала говорить:

– Я