Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 1 - Селина Катрин

а уж чёрные, говорят, стоят десятикратно. Оставлять такую драгоценность в пускай и охраняемом, но всё же офисном кабинете не хотелось, а потому я расстегнула цепочку, надела кольцо и спрятала под ткань. Пускай будет при мне.

Секретарша Софи ничего не рассказала Оливеру о случившемся, но тот как-то сам понял по моему состоянию, что стряслось нечто ужасное. Ближе к трём он зашёл в мой кабинет и сел в кресло для посетителей напротив. Так мы и просидели молча, четверть часа глядя друг на друга. Затем пикси глубоко вздохнул, поднялся и обнял меня всеми шестью руками.

— Если нужна будет моя помощь, скажи, — уронил Оливер в тишину и так же тихо ушёл из кабинета.

Сглотнула слёзы, собравшиеся в горле, и кивнула. Вновь зазвонил коммуникатор. Я потянулась к кнопке сброса вызова, так как была уверена, что это Кассиан, но замерла. Звонил Хавьер.

«Что он хочет? Неужели с Леей или Матильдой что-то случилось?! Я никогда себе этого не прощу!»

Палец дрожал, но я всё же принудила себя нажать «принять». Голограмма Хавьера распустилась в воздухе как ядовитый цветок — медленно, с наслаждением демонстрируя свою чуждую тлетворную красоту. Он был в расстёгнутой рубашке на голое тело, меж пол которой проступали кубики идеального мужского пресса, в кресле, с бокалом янтарного.

— Те-е-ери, — протянул опаснейший из преступников Тур-Рина, растягивая моё имя так, будто пробуя на вкус. — Как ты, несравненная? Судя по обстановке — целый день работаешь? Узнаю, узнаю свою деловую красавицу.

Вопросы, очевидно, были риторическими. Я сжала челюсти, стараясь не выдать того, как сильно волнуюсь. Больше всего на свете хотелось попросить показать Лею, но я прекрасно понимала, что лишь наврежу себе этим: Кракен показывать дочь не станет, но то, как много она для меня значит, — узнает. И тогда поймёт, насколько огромный рычаг давления на меня имеет.

— Те-е-ери, — повторил Хавьер с лёгкой хрипотцой. — Ты ведь понимаешь… после регистрации брака у нас будет… ночь. Первая. Официальная. Ах как я мечтаю о ней. Представляю, как ты сбрасываешь пальто, идёшь ко мне медленно, в этом своём… как его… хирургическом настроении, м-м-м? И я… вскрою тебя как плоть, послойно…

Я вздрогнула. И не от слов. От того, как он их говорил — с ленивой вязкостью, с плавными провалами в интонации, будто мысли его ускользали от самого себя. Я присмотрелась. Стеклянный блеск в глазах, тяжёлое дыхание, еле заметная неровность мимики.

Да он же пьян! Или под чем-то. Или и то, и другое.

Я вздёрнула подбородок, с трудом подавив дрожь, пронёсшуюся по позвоночнику от последнего открытия. Что может быть хуже психопата, который похитил твоего ребёнка? Только пьяный психопат, похитивший твоего ребёнка.

«Ты Кровавая Тери, — напомнила самой себе. — Соответствуй!»

— Как ты сам отметил, Хавьер, у нас с тобой целая ночь впереди. Если ты думаешь, что меня возбуждают такие разговоры, то ты ошибаешься. Извини, но у меня много дел.

Кракен наклонил голову вбок, будто рассматривая меня под новым углом. На лице — маска заинтересованности, но в глазах вспыхнула… обида?

— Вот одного понять не могу, — продолжил он так, будто я не намекнула на конец разговора. — Почему ты всё это время прятала от меня Лею? Я ведь столько времени был рядом. Заботился. Давал крышу для твоей складской площади… а ты даже не удосужилась сообщить, что у тебя есть ребёнок. — Сквозь мнимую вежливость проступала ревность. Горькая, жгучая. — Или ты думала, что я недостаточно хорош, чтобы быть рядом с Леей? Неужели этот сенаторишка лучше?

Живот скрутило судорогой страха. Пьяный Хавьер рядом с моей дочерью! Богиня, помоги и защити её! Одному космосу известно, каких сил мне стоило сохранить нейтральное выражение лица.

«Он не должен почувствовать ревность. Не должен. И ты должна, Эстери, собраться с силами и отыграть любую роль ради Леи».

Я приподняла бровь, склонила голову набок, беззащитно оголяя шею, и позволила себе мягкую, почти интимную улыбку — ту, которую Кракен так любил, ту, из-за которой, как сам говорил, был готов сжечь половину Тур-Рина.

— О, Хавьер… — проворковала с лёгким упрёком, будто речь шла не о заложнице, а о пропущенном приёме лекарств. — Неужели ты правда веришь, что для меня кто-то может быть лучше тебя? Не глупи.

Кракен замолчал и задумчиво провёл указательным пальцем по кромке бокала. Я же не дала ему времени ответить — не дала ходу раздражению. Я поднялась с кресла, обогнула рабочий стол и, покачивая бёдрами, шагнула к голограмме, как будто приближалась к нему самому. Опустила взгляд, будто смущаясь, затем снова встретилась с его глазами:

— Я не знакомила тебя с Леей не потому, что ты «недостаточно хорош», — вложила в голос тщательно продуманную смесь сожаления и ласки. — А потому что она… получилась особенная. Полуэльтонийка-полуцваргиня. Бракованная, по меркам моей родины. Ты же понимаешь, для нас… то есть для меня это непростительно. Я стыдилась. Себя, её, ситуации — всего. Я не хотела, чтобы ты посмотрел на неё и у тебя мелькнуло хоть малейшее сомнение. Мне показалось, что лучше спрятать её, чем почувствовать твоё отвращение к себе.

Я сделала глубокий вдох и выдала заключительный аккорд, сладкий, как вино:

— Твоё внимание для меня всегда было очень важно. Прости, что так поступила с тобой.

Я шла ва-банк, играя на грани, мешая правду с блефом, как опытный анестезиолог — препараты в рискованной дозировке. Мой голос был мягким, взгляд — искренним, и каждое слово ложилось точно в цель, будто я вела операцию на открытом сердце. Я знала, что вру. Но знала и другое — в его состоянии уязвимость рассудка была почти гарантированной.

Хавьер, с его помутневшими глазами и ленивыми паузами между словами, казался не способным отличить искренность от манипуляции. Алкоголь, возможно, не только расслабил его мышцы, но и выключил критическое мышление, оставив на поверхности только уязвлённую ревность и мужское самолюбие. Он слушал — и верил. Или хотел верить. И мне этого было достаточно.

— Тери, я не знал, что ты так ко мне относишься...

Кракен сглотнул, его кадык дёрнулся. Внутри меня всё ликовало — он поверил! Чтобы закрепить результат, я добавила с чуть возмущёнными нотами:

— Кроме того, ты ведь и сам не особенно щедр на откровения. Скольких своих «игрушек» ты показывал мне? Не обижайся, но я не считала, что обязана делиться личным, пока ты держишь двери к своему