Грим - Анастасия Худякова

– Это ты здесь начальник следственного отдела, так что просто…

– Твой сегодняшний гость. – Теодора почувствовала, как подпрыгнуло ее сердце, и метнула быстрый взгляд в угол, где сидел слегка хмурый Роман. – Бродд Полссон. – Баглер закончил предложение, и глаза Теодоры расширились еще больше.

Она не знала, заметил ли он ее взгляд, брошенный на Романа, однако попыталась увести разговор как можно дальше от него. Пока Баглер рассказывал о подозрительной деятельности Полссона, она внимательно слушала, но одновременно гадала, чем вызван был такой ее порыв. Что именно ее испугало?

– Он что-то сказал тебе, да?

– Кто? – Теодора разозлилась сама на себя и заставила себя сосредоточиться только на словах Баглера.

– Полссон, конечно. Зачем он приходил?

– Это смешно. Он, кажется, всерьез уверовал, что его сын болен и, представляешь, открыто намекал на то, чтобы я признала его невменяемым.

– Нет, это вовсе не смешно. Это подсудное дело.

– Не нужно говорить со мной как с дилетанткой, Стиг. Я работаю с тобой не первый день. В следующий раз, если он будет, разумеется, я запишу разговор.

– Я не… – Баглер вздохнул, как будто тщетно пытался объяснить что-то ребенку, причем уже не впервые. – Я вовсе не сомневаюсь в твоей компетентности, Тео, никогда не сомневался.

Он не называл ее так с тех пор, как их отношения стали нещадно портиться и, ускоряясь, неслись прямо в ту разжиженную дождями яму, в которой они увязли теперь. Теодору такое обращение и тронуло, и рассердило. Она прекрасно понимала, в чем суть его вопроса, но намеренно напускала на себя непонимающий вид, потому что в этот раз он должен был сказать. Хотя бы раз он должен был…

– Я беспокоюсь о тебе.

…сказать.

– Спасибо, Стиг, – тихо ответила она, когда он замолчал, сверля суровым взглядом столешницу между ними. – Если честно, я думаю, что Бродд Полссон очень недооценен. Он опасный человек, и он вовсе не считает, что его сын болен.

– Да уж, в его положении выбор не велик, но если и выбирать из двух зол, лучше, наверно, быть отцом глубоко больного человека, чем насильника и убийцы.

– Я думала о том же. Это наиболее вероятно. Он упорно пытался убедить меня в том, что Тейт болен.

– Не называй его по имени.

– Почему? Я всегда называю клиентов по имени. Это… помогает мне не забывать, что и у них есть душа, что ли… Живое сердце.

– У того ублюдка всего этого точно нет.

– Значит, ты заведомо уверен в том, что это он сделал?

– Да, уверен. И достаточное количество улик я соберу. Та девочка… Просто кошмар какой-то.

Баглер вздохнул и закрыл лицо руками. У него они были очень большими, с проступающими узлами вен, убегающими под манжеты рубашки. Он как будто стыдился того, что позволил себе проявить больше эмоций, чем того требовала работа. Теодора взглянула на Романа. Он казался увлеченным книгой и, сидя к ним вполоборота, не мог хорошо их видеть. Баглер все еще сидел, опустив голову, и Теодора едва коснулась его подбородка.

– Ты хороший полицейский, Стиг. Но чувства – это не слабость. Сострадание и забота – добродетели, которые даны далеко не всем.

Он посмотрел на нее, долго и пристально. Теодора не улыбалась. Ее захватило беспокойное, противоречивое состояние, под влиянием которого ей хотелось одновременно и бежать как можно дальше от этих глаз, и остаться сидеть здесь так долго, пока это просто не станет откровенно неприличным. Но, может быть, даже тогда…

– Мое дело все это исключает.

– Нет. То, что ты не должен давать волю эмоциям, вовсе не значит, что ты не должен чувствовать. Ты не один так думаешь, и благодаря таким вот «идеальным солдатам» у меня и есть работа. – Она попыталась пошутить, но сама не улыбнулась. – Хотя я бы предпочла, чтобы ее не было.

– Меняешь профиль?

– Нет. Но часто ловлю себя на мысли, что с плохими, испорченными людьми работать проще, чем с хорошими.

– И в какую категорию я попадаю?

Теодора посмотрела в глаза Баглеру. Ей вдруг захотелось вскочить и выпроводить всех. Роль судьи ей была неприятна.

– Ну, ты просто закрытый мазохист-самобичеватель с извращенным понятием о партнерских отношениях, – выпалила Теодора и тут же прикусила кончик губы. Она была уверена, что теперь Баглер точно рассвирепеет.

Он молчал. А потом, не оправдав ее ожиданий, Стиг Баглер рассмеялся.

– Это весь мой психологический портрет? – спросил он, все еще посмеиваясь.

– Нет. Далеко не весь. Твой потянет листов на пятьдесят.

– Да уж, это я бы почитал.

Роман смотрел в книгу, раскрытую на середине, где говорилось что-то о синтон-подходе и логической непротиворечивости, и ни одно слово не говорило ему абсолютно ни о чем. Напрягая слух, он пытался расслышать отголоски разговора. Позвоночник закостенел, когда Роман услышал смех, донесшийся из кухни. Он мог видеть только широкую спину полицейского и край плеча Теодоры. Пытаясь читать о логичном, он понимал, что чувства его таковыми не являются, и знал, что его настроение испорчено. Оно начало портиться еще до появления Баглера, но теперь Роману было совсем противно. Он впервые чувствовал себя некомфортно рядом с ней, а то слово, которое она, не задумываясь, пустила в него, точно выстрел, теперь гремело в голове набатом, потому что уставшее, запутавшееся сознание сейчас ничто не отвлекало, и оно могло терзать себя вдоволь в темном углу большой гостиной.

Роман подождал еще несколько минут и поднялся, аккуратно положив книгу на диван. Стиг Баглер, точно по команде, встал одновременно с ним.

– Я уже ухожу, – то ли оправдался, то ли извинился Баглер, кивнув Роману.

Теодора подошла и взяла Романа под локоть, но тот не пошевелился. Ему показалось, что все это продиктовано лишь ее желанием доказать что-то полицейскому, и стало еще противнее от этой мысли.

– Я, думаю, тоже пойду, – сказал он, взглянув на Теодору, стоящую вплотную к нему. Ее пальцы сжались чуть сильнее.

– Тебе не обязательно уходить так скоро.

– Я приеду завтра, если ты захочешь.

Теодора пристально вгляделась в его лицо. По-прежнему держа его под руку, она увлекла Романа в сторону, к окну.

– Что случилось? Если ты разозлился из-за…

– Я не злюсь. – Ее растерянность пробудила в нем тихую нежность. Он поцеловал Теодору в лоб и улыбнулся. – Просто мне нужно ехать. Не сердись на меня.

– Я не сержусь. Но чувствую, что чем-то обидела тебя. Я права?

От ответа на этот вопрос его спас Баглер. Он нарочито громко возился у двери и теперь крикнул, что уходит.

Роман тоже направился к выходу. Теодора успела лишь махнуть