Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

— Такое я тоже видел, но это, кажется, в порядке вещей в филологии. Да нет, тут другая проблема — я где-то об этом писал.

Ещё сохранились чудесные люди, что продолжали заниматься, скажем, Серебряным веком. Напоминало это работу какой-нибудь организации, что берёт на откуп репатриацию, скажем — половцев, на историческую родину. Скоро исконные половцы кончаются, но сотрудникам организации не хочется терять рабочие места, и они продолжают импортировать не совсем уже половцев, чуть-чуть половцев и, наконец, всех исполнителей половецких плясок. Так и здесь — в ход идут аптечные рецепты, выписанные писателям третьего ряда. Результат продолжает цениться в замкнутых сообществах — и под это ещё можно получать гранты.

— Именно. Причем "гранты" — не первостепенное ключевое слово. Тут же непонятно — с чего бы такое было, если было? Поскольку книгу делали, в общем-то вменяемые, комплиментарные автору люди.

— Слишком комплиментарные, возможно. Не хотели, чтобы хоть строка пропала. С посмертными книгами такое часто бывает.

— Но ведь две главы, как я понимаю, он опубликовал сам, в "Байкале", в 68-м году. Их-то можно считать полноценно авторскими. Более того, если исходить из того, что он всерьез планировал издавать книгу в СССР, то и рукопись должна была бы быть к тому времени практически завершена.

— Так и было. Рукопись была практически завершена, но не в одном варианте, а минимум в трех; предполагалось, в зависимости от цензурной конъюнктуры, проталкивать тот из них, у какого больше шансов, а то и комбинировать. Этакая рукопись-конструктор. Но комбинировать не получались. Третья полностью подготовленная глава была, после байкальского скандала, снята (насколько помню, в журнале "Театр"). Мысль же о побеге имела место со времен процесса Даниэля и Синявского (имеется весьма интересное открытое письмо в их защиту, из которого это ясно видно). Часть материалов (об Олеше и других) Белинков умудрился упереть с собой, но заново собрать книгу не успел, это делали другие люди. В результате много случаев, когда в книгу попадает кусок, извлеченный из "других редакций и вариантов", при этом он не замещает оригинальной детали, а присобачен туда, куда смог составитель.

— В общем, всё это многое объясняет, потому что книга действительно неровная. А эти варианты рукописей — они сохранились, доступны? Потому что было бы очень интересно посмотреть текст именно в таком виде, как он представлялся Белинкову.

— Варианты рукописей попали, в конце концов, к вдове Белинкова, именно из них книга и собрана. Где они теперь — понятия не имею.

Отдельные материалы к тексту (и по другим темам, например — громадное письмо в защиту Даниэля и Синявского) есть в пределах досягаемости. Еще есть первое издание "Тынянова" с авторской правкой, но это не так интересно — второе издание все важное включило.

Если вводить такие письма в оборот в порядке не филологии, но истории, логической последовательности событий, реакций, аллюзий, то hic salta вполне может получиться. Они о многом скажут. Не для грантов, нет. Для глубины изучения. Смотря какая преследуется цель.

— В истории и филологии это, зачастую, ровно то, о чем обработчики данных говорят: "мусор на входе — мусор на выходе". Т. е. как чье-то хобби — это на здоровье. Но если факт некуда вставить (кроме этого самого научного оборота), то знать о нем — мало надобности.

— О том, что факт некуда вставить или есть куда вставить, известно может быть только после ознакомления с данным фактом. Для чистоты эксперимента факт просто должен быть известен и учтен. А вдруг. Хотя, учетчик и исследователь, как говорят в одном известном городе, это две большие разницы.

— Нет-нет. Теории не растут из массы фактов. Ровно наоборот: факты разыскиваются и интерпретируются соответственно теориям (или хоть гипотезам). Нужен очень значительный факт, чтобы заменить основополагающее предположение. Лично я полагаю, что такие значительные факты в подавляющем большинстве случаев содержатся в основном корпусе текстов автора. Прочие детали важны для немногочисленных энтузиастов конкретной области (труды которых интересны только таким же энтузиастам и не имеют для остального мира решительно никакого значения). Они также могут быть интересны для рассказчика историй (и через него — для читателя-любителя, что уже интересно и важно).

Прав энтузиастов заниматься тем, что им интересно и считать свое занятие чрезвычайно важным я не оспариваю. Хотя платить за это лично я бы не стал.

— Исследователю не обязательно быть фантазером. Есть наука наблюдательная, которая констатирует наличие явления, но не строит моделей. И наука теоретическая, которая без наблюдательной не годится ни в борщ, ни в красную армию, поскольку подтверждением для умозрительной модели может служить лишь эксперимент или фактическое наблюдение. Без подтверждения практикой модель так и останется моделью. (Не я первая физику потянула за хвост). Так что логически теория может строиться как угодно, но подтверждается она только и исключительно фактами, а то, что отдельно, что само по себе — литература художественная, а не критическая. Хотя, верю, художественная может быть на порядки увлекательнее и выгоднее коммерчески. Однако, без фактов все равно никуда. Действительно, кто-то должен ими заниматься, из энтузиазма, из любопытства, из привычки к скрупулезности.

Смысл тут общечеловеческий — поиск истины в последней инстанции. В идеале. Теоретическую модель легко подвергнуть критике, осмеянию, остракизму. Модель, подтвержденную фактически — нет. Спорить с фактами вообще неблагодарное занятие.

— Довольно типичное представление не-физика о физике: "Теоретическую модель легко подвергнуть критике, осмеянию, остракизму. Модель, подтвержденную фактически — нет".

— Вы бы, что ли, в юзеринфо заглянули.

Извините, если кого обидел.

20 июля 2006

История про разговоры (СCCXXXVIII)

— Насколько я помню, "Ни дня без строчки" — не поздняя, а поздно вышедшая книга.

— Ну, если быть точным, это книга писалась всю жизнь (вернее всю жизнь не писалась) и вышло посмертно: "Книга, известная как "Ни дня без строчки" (1965), была составлена из дневниковых записей и архивных набросков В. Шкловским и М. Громовым. Другая их композиция, появившаяся в самом конце века (1999), названа составительницей (В. Гудковой) "Книгой прощания"".

— Я как раз и имею в виду вот это "вернее, всю жизнь не писалась". Собственно, я меня показания двух свидетелей (устные приятеля Олеши и письменные А.Белинкова). Оба утверждали, что большая часть текста "Ни дня без строчки" — это 30-е годы, а что-то и из 20-х.

— И что? Тут как бы две точки — во-первых, я не очень доверяю Белинкову (я пользуюсь его книгой, но с предельной осторожностью) и не знаю, о ком из приятелей идёт речь. (При этом-то я считаю,