La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет - Эльза Моранте

Пока Торе все это рассказывал, граммофон играл что-то танцевальное, мальчики прыгали вокруг него — таким образом, все эти комментарии утонули во всеобщем шуме. А потом, в ходе этого воскресного дня тема о злоключениях евреев как-то сама собою была замята членами «Гарибальдийской тысячи» — обсуждались уже совсем другие новости, которые поступали ежедневно — прямиком или окольными путями, подхваченные в городе, или пересказанные теми, кто слушал радио Бари или радио Лондона. На своем пути, как бы короток он ни был, эти новости искажались, обрастали преувеличениями и становились с ног на голову. И Ида научилась от них защищаться, полностью их игнорируя, словно страшненькие народные сказки; но эту новость она игнорировать не смогла — хотя бы оттого, что уже давно ожидала чего-то подобного, хотя сама себе в этом не признавалась. Едва она об этом услышала, как страх принялся ее терзать, он был подобен бичу, усаженному шипами, и даже корни волос — каждого волоса в отдельности — причиняли ей мучительную боль. Она не осмелилась требовать от Торе дальнейших разъяснений, да и вряд ли они были возможны; не знала она и к кому обратиться, чтобы узнать, занесены ли в списки виновных и полукровки (именно этим термином она пользовалась в мыслях). Потом она легла в постель, и наступила темнота, и тогда страх еще больше усилился. Когда наступил комендантский час, вернулся Карло Вивальди — он в эти дни бродил по городу с особой охотой. Ида хотела было встать и расспросить его. Но она услышала, как он кашляет, и в этом кашле ей померещилось что-то ненормальное, почти ужасное. Да, кое-кто — и чуть ли не Нино! — поговаривал, что он еврей, но были и такие (этим мало кто верил), что считали его пацифистским стукачом. Насчет Карло, да и насчет всех остальных тоже, она почти была уверена — едва она произнесет слово евреи, как ее сокровенный секрет отпечатается у нее прямо на лбу, и прочитавшие его завтра же донесут на нее в гестапо.

Она легла не раздеваясь, и Узеппе она тоже не стала раздевать. Снотворного она на этот раз не принимала — немцы, если ночью придут за ней, не должны застать ее врасплох. Засыпая, она прижала к себе Узеппе, решив, что если с улицы донесутся шаги военных (эти шаги узнаются сразу!), а потом раздастся стук в дверь, она попробует бежать через луга, спустившись с крыши вместе с сыном; если за ней погонятся, она пустится бегом, добежит до болота и утонет в нем вместе с Узеппе. Страхи, что накапливались годами, теперь собрались воедино под влиянием ужаса, охватившего ее этой ночью, и выросли до размеров фантастического и безысходного кошмара. Подумывалось ей, что неплохо бы выйти наудачу на римские улицы со спящим Узеппе на руках, не обращая внимания на комендантский час — ведь когда земной ужас доходит до апогея, ночные бродяги становятся невидимыми… Можно вот еще пуститься бегом к горам Кастелли, разыскать там Сумасшедшего и умолить его спрятать их с Узеппе на тайной партизанской явке… Но отраднее всего была для нее мысль пойти вместе с Узеппе в гетто и лечь спать в одной из опустевших теперь квартир. Снова, как и в далеком прошлом, ее противоречивые страхи летели вслед за таинственной кометой, манившей ее прийти к евреям — там, в глубине глубин, ей было обещано материнское стойло, согретое дыханием животных и взглядом их расширенных глаз, в котором нет осуждения, а одно только сочувствие. И даже эти несчастные евреи, собранные со всего Рима и загнанные немцами в грузовики, в эту ночь приветствовали ее — они были блаженными, и они не знали, как и сами эти немцы, что их везут навстречу восхитительному обману, в несуществующее восточное царство, где все обратились в детей, у которых нет ни сознания, ни памяти…

Не смотрите, что смуглокожа,что меня опалило солнце!Милый мой белокож и румян,у него золотые кудри.Голос милого слышен, он в дверь стучится:«Отвори мне, голубка моя дорогая!»Поднялась я и стала ему отворять, но его не нашла,я искала его, но найти не могла.Набрела на ночные разъезды, что чистили город —не приметили ль вы моего дорогого?Не смогла уберечь я свой виноградник,он отнес меня в дом,пред очами моими знамена любви он развесил!Я его не нашла ни на улицах, ни на площадях,я взывала к нему, но он мне, увы, не ответил.Раньше чем день истечет и окончится ночь,вернись, мой козленок, вернись, мой олень быстроногий!Ах, будь ты мне братом родным,у сосцов моей матери вскормленным вместе со мной,я, на людях тебя повстречав, целовала б тебя,и никто порицаньем меня б не обидел…Я в теле его отдохнула привольно,он губами меня смаковал и меня он резцами ощупал,приходи же, мой названый брат,любоваться цветеньем лозы!Я прошу и молю вас: коль встретите вы моего дорогого,вы скажите ему — я нынче любовью больна…

Где она успела выучить эти стихи? Может быть, в школе, когда была маленькой девочкой? Она их никогда не вспоминала, она даже не знала, что знает их, и вот сейчас, в смутном бодрствовании, ей мерещилось, что ее собственный голос, только детский, ей их читает — в томной манере, жеманно и трагически.

Около четырех она задремала. Ей снова приснился привычный сон, посещавший ее довольно часто, с некоторыми вариациями, с прошлого лета: сон, где отец укрывает ее своим изношенным плащом. На этот раз плащ укрывал не только ее одну. Под ним был еще и Узеппе, совсем голенький (меньше, чем в натуре), и Альфио, ее муж, тоже обнаженный, но весьма в теле. И сама она была тоже голой, но не стыдилась этого, хотя была уже состарившейся, в точности как сейчас, и все на ней обвисало. Улицы Козенцы перемешивались с неаполитанскими и римскими, и с улицами еще каких-то больших городов, как обычно и бывает во сне. Шел проливной дождь, однако у отца на голове была просторная широкополая шляпа, и Узеппе развлекался, шлепая по лужам голыми ножонками.

Дождь шел только во сне — после пробуждения оказалось, что стоит солнечное утро. Ида торопливо встала, помня, что сегодня понедельник, и она хотела купить Узеппе новые ботиночки (на талоны промтоварных карточек), поскольку его почти уже никуда не годились, а на носу, между тем, была зима. И она, и Узеппе собрались очень быстро, поскольку спали не раздеваясь. Тут же в голове у Иды мелькнула было экстравагантная мысль — отправиться за этой покупкой к знаменитому обувщику в гетто… Но она вовремя одумалась, вспомнив, что гетто выселено, от него остались лишь коробки домов, об этом рассказал Сальваторе. И тогда она решилась пойти в обувной магазин, что находился в Тибуртино, — в прошлые времена она в него захаживала частенько, он был по соседству с ее домом. Она рассчитывала, что найдет там среди нераспроданной обуви маленького размера башмачки из настоящей кожи еще довоенных времен — она их приметила весной. А заодно она собиралась зайти и к кабатчику Ремо (он, благодаря намекам Сумасшедшего, стал в ее глазах чем-то вроде серого кардинала) с мыслью выудить у него какие-нибудь сведения насчет того, виновны ли теперь полукровки, или все еще нет…

Сначала они довольно долго шли пешком, потом больше получаса ждали автобуса, идущего в Тибуртино. Зато им повезло при покупке обуви. Правда, те башмачки, что присмотрела Ида, были проданы всего несколько дней назад, но после долгих поисков им удалось найти пару высоких сапожек, каких у Узеппе никогда еще не было. Верх казался кожаным, подошва была каучуковая. К величайшему удовлетворению мамаши, предпочитавшей все покупать на вырост, сапожки были на два номера больше, чем носил Узеппе. Но ему больше всего понравились шнурки, которые были ярко-пунцового цвета и красиво выделялись на фоне светло-коричневой кожи верха. Даже сам продавец подтвердил, что это не сапожки, а настоящая фантазия.

Узеппе захотел надеть их прямо сейчас, и это оказалось весьма кстати, потому что, едва они вышли из лавки и повернули к станции, вокруг замелькали губительные следы бомбежек. Но мальчик, внимательно смотревший на свои новые сапожки, на эти следы не обратил никакого внимания.

Намереваясь теперь заглянуть и к кабатчику, Ида свернула в поперечные маленькие улочки, избегая по двум причинам пугавшей ее улицы Тибуртино с длинной стеной кладбища Верано. Она начинала чувствовать изнеможение после ночи, проведенной почти без сна; подходя к таким знакомым ей строениям квартала Сан Лоренцо, она бездумно ускорила шаг, повинуясь тому слепому стимулу, что гонит в родной хлев кобыл и ослиц. Но ручонка Узеппе, зажатая в ее ладони, оказывала сопротивление, и это ее придерживало. Внезапно она очнулась, и мужество продолжать путь, по которому она некогда возвращалась домой с работы, ей изменило. И тогда, отказавшись от визита к Ремо, она вернулась назад.