Отговорила роща золотая… Новокрестьянская поэзия - Антология

канонад…

Лишь ветер помнит о забытых,

Да на костях полков разбитых

Огнем пылает псиный цвет,

Бушуют травы на могиле…

Снега непрочны. Весны – смыли

Фомы широкий, тяжкий след.

Он все изведал: бренность славы,

Ночные обыски, облавы

И мнимость нескольких удач…

По-бабьи, в плач шрапнель орала,

До Грязных Кочек от Урала

Бежало войско принца вскачь.

Попы спились, поют в печали,

Степные кони одичали,

Киргизы в степи утекли.

И Кочки Грязные – последний

Приют – огонь скупой и бледный

Туманной цепью жгут вдали.

Владеют красные Форштадом…

Конь адъютанта пляшет рядом,

И потемнелый, хмурый весь,

Фома, насупив бровь упрямо,

Велит войскам:

– Идите прямо,

А я здесь на ночь остаюсь,

В селенье, по причинам разным. —

Он стал спускаться к Кочкам Грязным

Витой тропинкой потайной —

И на минуту над осокой

Возник, сутулый и высокий,

Деревню заслонив спиной.

Окно и занавес из ситца.

Привстав на стремени, стучится

Фома:

– Алена, отвори!

– Фома, сердешный мой, болезный.

Слетает спешно крюк железный,

Угрюмо принц стоит в двери,

В косматой бурке, на пороге:

– Едва ушел. Устал с дороги,

Раскрой постель. Согрей мне щей.

Подруга глаз с него не сводит.

Он, пригибаясь, в избу входит,

На зыбку смотрит: – Это чей? —

И вплоть до полночи супруги

Шумят и судят друг о друге,

Решают важные дела,

В сердцах молчат и дуют в блюдца.

И слышно, как полы трясутся

И шпор гудят колокола.

Не от штыка и не от сабли

Рук тяжких кистени ослабли,

Померкла слава в этот раз.

Фома разут, раздет, развенчан, —

Вот почему лукавых женщин

Коварный шепот губит нас.

На Грязных Кочках свету мало.

Выпь, нос уткнувши, задремала,

Рассвет давно настал – все тьма.

Щи салом затянуло, водка

Стоит недопитая…

. .

Вот как

Исчез мятежный принц Фома.

1935–1936, Рязань. Тюрьма

Прощание с друзьями

Друзья, простите за все – в чем был виноват,

Я хотел бы потеплее распрощаться с вами.

Ваши руки стаями на меня летят —

Сизыми голубицами, соколами, лебедями.

Посулила жизнь дороги мне ледяные —

С юностью, как с девушкой, распрощаться у колодца.

Есть такое хорошее слово – родных,

От него и горюется, и плачется, и поется.

А я его оттаивал и дышал на него,

Я в него вслушивался. И не знал я сладу с ним.

Вы обо мне забудете, – забудьте! Ничего,

Вспомню я о вас, дорогие мои, радостно.

Так бывает на свете – то ли зашумит рожь,

То ли песню за рекой заслышишь, и верится,

Верится, как собаке, а во что – не поймешь,

Грустное и тяжелое бьется сердце.

Помашите мне платочком, за горесть мою,

За то, что смеялся, покуль полыни запах…

Не растет цветов в том дальнем, суровом краю,

Только сосны покачиваются на птичьих лапах.

На далеком, милом Севере меня ждут,

Обходят дозором высокие ограды,

Зажигают огни, избы метут,

Собираются гостя дорогого встретить как надо.

А как его надо – надо его весело:

Без песен, без смеха, чтоб ти-ихо было,

Чтобы только полено в печи потрескивало,

А потом бы его полымем надвое разбило.

Чтобы затейные начались беседы…

Батюшки! Ночи-то в России до чего ж темны.

Попрощайтесь, попрощайтесь, дорогие, со мной, я еду

Собирать тяжелые слезы страны.

А меня обступят там, качая головами,

Подпершись в бока, на бородах снег.

«Ты зачем, бедовый, бедуешь с нами,

Нет ли нам помилования, человек?»

Я же им отвечу всей душой:

«Хорошо в стране нашей, – нет ни грязи, ни сырости,

До того, ребятушки, хорошо!

Дети-то какими крепкими выросли.

Ой и долог путь к человеку, люди,

Но страна вся в зелени – по колени травы.

Будет вам помилование, люди, будет,

Про меня ж, бедового, спойте вы…»

Стихотворение написано после осуждения

П. Васильева на 1,5 года в августе 1935 г.

1935

Семипалатинск

Полдня июльского тяжеловесней,

Ветра легче – припоминай, —

Шли за стадами аулов песни

Мертвой дорогой на Кустанай.

Зноем взятый и сжатый стужей,

В камне, песках и воде рябой,

Семипалатинск, город верблюжий,

Коршуны плавают над тобой.

Здесь, на грани твоей пустыни,

Нежна полынь, синева чиста.

Упала в иртышскую зыбь и стынет

Верблюжья тень твоего моста.

И той же шерстью, верблюжьей, грубой,

Вьется трава у конских копыт.

– Скажи мне, приятель розовогубый,

На счастье ли мной солончак разбит?

Висит казахстанское небо прочно,

И только Алтай покрыт сединой.

– На счастье ль, все карты спутав нарочно,

Судьба наугад козыряет мной?

Нам путь преграждают ржавые груды

Камней. И хотя бы один листок!

И снова, снова идут верблюды

На север, на запад и на восток.

Горьки озера! Навстречу зною

Тяжелой кошмой развернута мгла,

Но соль ледовитою белизною

Нам сердце высушила и сожгла.

– Скажи, не могло ль все это присниться?

Кто кочевал по этим местам?

Приятель, скажи мне, какие птицы

С добычей в клюве взлетают там?

Круги коршунья смыкаются туже,

Камень гремит под взмахом подков.

Семипалатинск, город верблюжий,

Ты поднимаешься из песков.