Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

— Подожди, я помогу. — Я осторожно освободила свою руку, которую держала мама, и встала, чтобы помочь Игорю подняться.

Павлик было дернулся к нему тоже, но мама посмотрела на него тяжелым взглядом, и он остался на месте. Воды он ей так и не принес.

Я вызвала такси — в таком состоянии мама вести машину не сможет. Помогла одеться всем троим, хотя мне казалось, что Павлику лучше остаться дома. Я достала из своей собственной сумки баночку с валерьянкой, дала всем по пять таблеточек, оставшиеся три разгрызла сама. Запили все отвратительной водой из чайника — мама принципиально не пользуется ни фильтрами, ни питьевой водой — говорит, если война начнется — все подохнут от микробов, а они — нет.

Наши с Варей вещи пришлось заволочь в квартиру, ничего не говоря маме. Она, по-моему, и не обратила на это внимания. Игорек идти сам, естественно, не мог. Он обхватил меня за шею, я тут же заметила вспыхнувшие и сразу погасшие огоньки в маминых безумно уставших глазах. И мы с ним попрыгали к лифту. Павлик плелся сзади. Мама, прерывисто дыша, держала его за воротник куртки. Варька тихо шла рядом со мной.

Таксист с некоторым сомнением оглядел нашу маловменяемую окровавленную компанию, но ничего не сказал, услышав адрес травмопункта. Очереди в травмопункте практически не было — понятно, не праздник, не выходные, люди только готовятся. Но когда нам надо было заходить в кабинет, привезли парнишку с выбитым глазом, и мы, разумеется, пропустили его. Я слышала, как врач орал на его друзей и советовал им, не теряя ни секунды, везти парня в больницу. Я покосилась на ногу Игорька. Может, и нам надо было сразу в больницу?

— Проходите! — заорал врач.

Как же я люблю врачей! — в очередной раз в своей жизни быстро подумала я. Почему же я не встретила врача? Я не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на его правую руку. Кольца не было, но никто ведь не заставляет мужчину объявлять всему миру, что уже есть кто-то, о ком он обещал заботиться и кто сегодня вечером будет ждать его с надеждой на любовь и верность. Женщина носит кольцо с гордостью и радостью, многие даже после развода носят его, просто переодев на левую руку и испытывая при этом сложные чувства. Вот, смотрите, я была замужем — не думайте, что я до тридцати трех так и не… Но теперь я развелась. Я свободна. Но я — порядочная женщина. Меня любили и делали мне предложение, как всем. И дети мои — родились в браке…

— Да-а-а… Открытый перелом… И кто ж тебя так? — спросил врач.

Мы с мамой и Игорькой хором ответили:

— Понимае… — успела сказать я.

— Я! — вскинулась мама.

— Сам, — объяснил Игорек.

Павлик сел на стул около двери и молча сидел там.

— В суд подавать будете? — спросил проницательный врач Игорька.

— Нет, — сказал тот совершенно нормальным голосом, а не загробным голосом виртуального призрака, которым он обычно разговаривал дома.

— Ладно. Нин Лексевна, — врач обратился к медсестре, — давай промывай этого и вот того. Ну а ты что? — Он подошел к Павлику. — Тоже сам?

— Тоже, — ответил Павлик и опустил голову.

— Ну ясно. Может, вы сами и лечить себя будете? Подралися, полюбилися… — Он еще раз взглянул на маму, которая обычно выглядела гораздо, лет на десять, моложе своих лет и разница в возрасте с Игорьком была не так заметна, как сейчас. Похоже, он не понял степени родства и не стал вдумываться. Доктор сел за стол. — Так, давайте записывать… Кто есть кто, когда родился. Когда помереть собирается… По какому адресу живем, а по какому деремся… Мамаш… — Он осекся, заметив совершенно несчастный мамин взгляд. — Мадам, — поправился он. — Вы тоже присядьте.

Павлику промыли рану, прилепили повязку на разбитое лицо. Игорьку под анестезией зашили ногу и поставили гипс. Я забрала справки и заплатила врачу триста рублей за анестезию и еще двести — просто так. За то, что рядом с врачом, когда он уверенно и точно делает свое замечательное дело, — надежно и хорошо.

Когда мы приехали обратно к маме, Игорек сразу прошел в свою комнату. Я заметила, как мама странно смотрит на него. И не поняла — убьет она его сегодня ночью или пойдет мириться. Павлик тоже попытался уйти к себе, но мама показала ему на кухню:

— Пойди, пожалуйста, поставь чайник.

Павлик затравленно кивнул и посмотрел на меня с надеждой. Кажется, он очень боялся продолжения.

Мама вдруг посмотрела на наши вещи, стоявшие посреди прихожей.

— Это что?

— Это… наши вещи.

Она непонимающе смотрела на меня:

— И Варя здесь? Она давно пришла?

— Нет, только что, — ответила я и моргнула Варе, которая молчала, по-моему, уже часа полтора.

— А-а-а… хорошо. — Мама опять перевела взгляд на вещи. — Лен, это кому? Ты что-то нам принесла?

Я посмотрела на свою маму. Краска с одного глаза совсем смылась, а на другом устойчивая тушь размазалась вокруг глаза, напоминая театральный синяк. Волосы сбились на одну сторону, бледные губы без помады оказались тонкими и сморщенными. Я уже забыла, какие у мамы губы, она их обычно так сильно красит. Еще когда не было в помине никакой голографической помады, увеличивающей объем губ, мама умудрялась нарисовать себе пухлые, чувственные губы с влажноватым блеском.

— Мама, можно мы у тебя сегодня переночуем? — спросила я.

Мама ответила не сразу:

— Это очень некстати, Лена. Но можно, конечно.

Я опять увидела взгляд Павлика. Он выглядывал из кухни. Он-то очень обрадовался, что мы останемся.

— В библиотеке тебя устроит?

— Конечно, — ответила я, зная, что в библиотеке — маленький, нераскладывающийся кожаный диван. Тот самый, на котором я пролежала всю ночь, вспоминая слова известных мне молитв, чтобы не чокнуться и в голос не рыдать после пердимонокля с Милкой в Митине.

На диване действительно может спать только один ребенок. Да какая разница! Мне было так жалко Варю, еле стоящую на ногах. Я хотела только одного — накормить ее и уложить спать. Но так просто — это не с моей мамой…

Через полчаса мама появилась причесанная, накрашенная, переодетая в длинное шоколадное платье с золотистыми нитями, продернутыми по всей длине. Мама смотрелась великолепно. Понятно, скорей всего, вариант второй — мириться с Игорьком. Вряд ли мы с Варей тут кстати. Особенно если я лягу в огромной, но проходной гостиной, соединяющей все комнаты в квартире…

Варя как раз поела и сидела, засыпая, за кухонным столом. Мама зорко оглядела нас. Молча подлила чаю Павлику и села за стол.

— У тебя, надеюсь, ничего не случилось? — спросила мама.

— Нет, — ответила я.

— Хорошо, — кивнула мама. И продолжала молчать.