Спецзона для бывших - Александр Викторович Наумов

автоматом. На посту стоял. Внутренний караул части. Охранял склады вооружений. Он на вышке стоял, а я в караульном помещении водку пил с начкаром. У нас в начальники караула заступал замкомвзвода — старший сержант — мы с ним друзья были. И там праздник отмечали какой-то… Перебрал я маленько, пошел к земляку своему, на вышку, говорю: «Пойдем со мной, погуляем». И он пошел погулять. Со мной. В самоволку мы вообще каждый день ходили. Многие ходили… кому было куда идти! Наш батальон стоял в самом городе, вокруг частный сектор. Мы вышли, и я сразу у него забрал автомат. Вроде как ближе к сердцу, подумал, так безопаснее будет.

— А что же земляк? Так просто отдал автомат?

— Он совсем пьяный был. Я ведь ему бутылку спирта подарил…

— И куда же вы пошли?

— К девушке моей — у меня девушка там была. Недалеко жила. Пришли, немножко погуляли и дальше пошли. В пару домов зашли, посидели… Купаться я захотел — лето было, жарко — за город мы уже выехали, за Красноярск, на озеро Кардач.

— На чем выехали?

— На машине. По пути поймали…

— И вы оба были в форме и с автоматом?

— Нет, мы уже переоделись.

— Автомат при вас был?

— Да.

— Водитель не испугался?

— Не знаю. Я его не спрашивал, испугался он или нет. Так-то мы с ним ничего не сделали. Я попросил его, чтобы он за город нас вывез. И все.

— А деньги были расплатиться?

— Нет. Мы за город выехали, он поехал обратно в город, а мы пешком пошли. На озеро. Купаться. По дороге увидели бабульку с дедулькой, на «Москвиче-412», на природу приехали, отдыхали. Жарко было, я к ним подошел, попросил воды попить. А у меня автомат в куртке, в кожаной, был завернут. Дедок, похоже, военный был. По очертаниям увидел, что это оружие в куртке завернуто. Мы у них воду попили и ушли. А на озеро пришли — я успел только сигарету скурить — уже окружают! Машины начали подъезжать… Там местность ровная, поля кругом, укрыться негде. Нас взяли в кольцо, предложили сдаться. Я не захотел. Решил не сдаваться. Оказал сопротивление. Начал отстреливаться от них. Они мне дали три минуты подумать… Это были три воинские части, включая мою. Группа ОМОНа, группа СОБРа. И с Новосибирска прилетел главнокомандующий внутренними войсками, фамилию не помню. Близко не подходили. Метров восемьсот они от нас были. Но я первым огонь не открывал. Первые они начали. А я специально ни в кого не целился. Вообще, как все получилось? Как только нас оцепили, со мной разговаривал подполковник из нашей дивизии. Он сказал, что если я через три минуты не сдамся, то на вертолете прилетят собровцы — у них будет приказ на уничтожение. Ну я помахал ему рукой, что мы не будем сдаваться. Прилетел вертолет — «корова» МИ-8 — сделал два круга. Они по инструкции сначала делают два круга, потом зависают и высаживают людей. Мы сразу в камыши! Чтобы нас было хуже видно. Вертолет завис над озером. Дверь открылась, и они с ручного пулемета начали стрелять. Я в ответ — по ним. Стрелял по винту и в машинное отделение. Видимо, зацепил, и вертолет улетел. А потом я выстрелил в себя, в подбородок. Это уже когда они всерьез решили меня уничтожить. Думаю, все равно живым не дамся. И правильно, кстати, сделал. Потому что я потерял сознание, потом долго лежал в реанимации, мне снесло половину черепа, которую восстановили с помощью вставной пластины. Потом в психушке меня держали. Зато теперь я живой и, можно сказать, здоровый. А вот что сделали с моим подельником… Из-за меня его «чуть-чуть» допрашивали… последнее здоровье отняли. Пока я лечился, с него показания брали. Поотбивали всё, что можно. Так что я еще легко отделался. Самое интересное, что когда я выстрелил, я подумал сначала, что была осечка. Потому что сознание потерял только на несколько минут и почти сразу пришел в себя. Только звука не было: ничего не слышал. И вижу, что кровью захлебываюсь. Помню, как меня до города везли, в реанимацию поднимали, и уже на операционном столе я «отъехал». На пятые сутки пришел в сознание… Мне зашивали подбородок, язык, небо. Десны сшивали. В носу что-то сшивали. Глаз у меня левый мертвый, не видит. Левая сторона мозга зацеплена. Если по медицине, то у человека работает в основном правая сторона мозга. Так что все нормально, легко отделался. Отдыхаю постоянно. Бывает резкая боль в голове: словно кто-то что-то ковыряет там… Привык. Она недолго длится, минут десять-пятнадцать. Сначала я не разговаривал — разучился. Меня в психушке учили говорить. Я лежал в психоневрологическом отделении. Мне дали вторую группу инвалидности. Оттуда отправили в тюрьму. Сначала следствие было, почти год длилось. Мне вменяли пятнадцать статей Уголовного кодекса, в том числе 317-ю статью — покушение на жизнь сотрудника милиции, находящегося при исполнении. Один майор — командир группы ОМОНа — пострадал от моих выстрелов. Я его зацепил. И боец один пострадал. Но все остались живые. У меня трупов нет. Еще была статья — взятие заложников, разбой…

— А каких заложников вы брали?

— Эту статью потом перебили на другую — «Незаконное лишение свободы». Я стал объяснять, что никаких заложников мы не захватывали. Потому что если бы мы захватили, мы бы требовали чего-нибудь. А незаконное лишение свободы приписали к тем случаям, когда мы заходили после моей девушки еще в два дома. Там разбой присовокупили, потому что мы вещи забрали переодеться.

— То есть в этих домах жили незнакомые люди?

— Да. Надо же было переодеться. Не ходить же в военной форме. Но вели мы себя культурно. Я зашел, поздоровался, попросил спортивный костюм и кожаную куртку. Они мне дали. Я сказал спасибо, распрощался и ушел. По закону это вышла 62-я статья, то есть разбой. Еще мне вменяли статью «Угроза жизни убийством». Мы ночью шли, в одном доме горел свет. Мы зашли, чтобы переночевать. Когда уходили, я сказал хозяину: «Если ты за нас кому-нибудь расскажешь, я приду и убью тебя». По совокупности всех статей, мне хотели дать высшую меру. И меня уже вывезли на тюрьму, но заступились за меня мои командиры — комбриг, комбат, командир роты и командир взвода. Писали ходатайство за меня. Москва отменила решение первой инстанции, и мое дело передали в другую прокуратуру. Было проведено доследование, и в оконцовке дали десять лет.

— Объясни, зачем ты все-таки ушел из военной части?