Том 10. Пьесы, написанные совместно - Александр Островский

Худобаев (про себя). Н-да, многое еще надо сообразить.

Дерюгин. Да что тут, сударь, соображать! Дело все на глазах. Надо решение какое-нибудь от вас.

Худобаев. И решимость есть, но меня несколько форма затрудняет: в какой форме?

Дерюгин. А ежели без формы, безо всякой пока сделать, ее на после отложить?

Худобаев. Нет, вы не знаете, о чем я думаю.

Дерюгин. Конечно, сударь, мы люди темные, вы нас простите! Мы брякаем так, от своего необразования. Я полагаю так, что это вы насчет то есть купчей крепости?

Худобаев. Ах, нет, совсем не то!

Дерюгин. А завтра надо нам, сударь, являться; уж то ли, другое надо барышне сказать.

Худобаев. Завтра… да… непременно завтра.

Дерюгин. А мне тоже что-то не послалось: лег это на сене… пес его знает, точно кусает что-то; встал и пошел; да вот, кстати, лес тут свой на реке посмотреть, цел ли. Купил у плотовщиков, а убрать не успел. Ну, и берет опаска. Народ у нас — выжига, свой же сосед не постыдится убрать, что плохо лежит. Спуститься, привязать хорошенько. (Скрывается.) Я тотчас-с, а там хоть и провожу вас.

Худобаев. Мне кажется… да… нет сомнения, ведь сама же намекнула: «Может быть, ваше счастье близко, здесь!» Какая милая женщина! Она теперь в сладком сне, с улыбкой на устах! Какая картина! (Напевает.)

На заре ты ее не буди,На заре она сладко так спит!

Дерюгин (показываясь). Прикрутил крепко! Вот как, барин песенки распевает! Слава богу, поправились!

Худобаев. Ночь очень хороша, невольно что-то чувствуешь!.. И притом… да… мне несравненно лучше, я очень бодр!

Дерюгин. Всякое дыхание радуется, к примеру! Такая погода стоит! И уборка у нас важная, что бог даст дальше! А как рыба плещется, нет, нет, да и ударит, ровно поленом! Что ее здесь, этой рыбищи! Вот кабы невод хороший, пудов пятьдесят зацепить можно.

Худобаев. Но все-таки я чувствую, что сыро; надо домой. (Идет.)

Дерюгин (следуя за ним). Да, уж поберегайтесь, сударь, а то опять бы не расклеиться!

Уходят. Слышен плеск весел, но лодки за берегом не видно. Удары весел замолкают. Входит на берег Ренева, за ней Рабачев.

Ренева, Рабачев.

Ренева. Фу!.. Хорошо!.. Хорошо ведь?

Рабачев. Хорошо!

Ренева. Вот теперь сядем здесь, поговорим, отдохнем. (Садится на бревно.) Вы не думайте, мы еще покатаемся! Вы не устали грести?

Рабачев. Нисколько не устал.

Ренева (оглядываясь). Где это мы? Я этого места что-то не помню. Мы не отсюда поплыли?

Рабачев. Нет. (Встает и указывает налево.) Вон ваша деревня; а поплыли мы вон — ниже, от моей усадьбы.

Ренева (встает, одной рукой опирается на плечо Рабачева, а другой показывает вдоль по реке). А вон это? Где это огонек светится?

Рабачев. Это у купца Горбина во флигеле, тут ваш покупщик Худобаев обитает на даче.

Ренева. Вот он где! Ха, ха, ха! Не спит! Что-то он делает? Верно, банки ставит. Чем-то он меня завтра утешит?.. А вот еще близко огонек. Вдруг мигнул и погас. Заметили?

Рабачев. Заметил.

Ренева. У кого это?

Рабачев. У Василькова в доме.

Ренева. Ах, так вот где Васильков живет! Миленькая эта Оля у него. Забежала ко мне раз, да и пропала. Теперь я осмотрелась и узнаю местность. (Указывая налево.) Там дальше, за рощей, кажется, Тиновка Залешина?

Рабачев. Да, там.

Ренева. Залешин!.. (Задумывается.) Когда-то и с ним проводили мы ночи в горячих беседах!.. Почивает он теперь после сытного ужина на душном пуховике! А бог весть, может быть, и хандрит!.. А ночь-то, ноченька! Да, хороша она; а всё не то, что там, далеко, под другими небесами!

Рабачев. Хорошо и здесь; особенно тому, кто не видал другого.

Ренева. Да; но здесь, когда хорошо, то все куда-то манит тебя — улетел бы; а там бывают такие минуты, что никуда уж не хочется. Впрочем, мне сегодня, вот сейчас, и здесь хорошо; так хорошо мне, как давно не было: и грустно, и сладко! И никуда не манит… Одного бы мне теперь…

Рабачев. Чего же?

Ренева. Чего? (Смотрит на Рабачева, решительно.) Чтоб вы любили меня!

Рабачев (с испугом). Зачем вам? Что вы хотите от меня? Ведь вы забавляетесь и больше ничего!

Ренева. Нет, в эту минуту я вас страстно люблю!

Рабачев. Что вы говорите! Это фантазия, минутное увлечение.

Ренева. Пускай минутное, но оно горячее, искреннее…

Рабачев. Завтра уедете, и все исчезнет!

Ренева. Завтра уеду, а сегодня хочу жить! Что хорошо, то всегда коротко!.. Ох!.. (Встает.) Поедем еще… вон туда! Что это там?

Рабачев. Остров.

Ренева. А что там сверкает?

Рабачев. Вода между ракитником; там всё заливы. А вон дальше белеет — это песок; это он от луны кажется белым.

Ренева (восторженно). Вода, ракитник, белый песок! Там русалки, — пусть они нас вместе защекочут. Я сама хочу быть русалкой! Едем!

Рабачев. Нет, я домой. Пустите меня, пора!

Ренева. Она ждет?

Рабачев. Ну да, ждет!

Ренева. Нет же, нет, не будет этого, не пущу. Я задушу вас! Видите, я плачу! (Рыдает.) Борис Борисыч, что со мной?.. (Убегает.)

Рабачев (хватаясь за грудь). Ах!.. А со мной-то что!.. (Следует за ней.)

Залешин выходит слева, сильно выпивши.

Залешин, потом Оля.

Залешин. А что?.. Не пошел? «Не буду у нее больше, не пойду!» Дудки, брат! Либо ты меня, либо сам себя обманывал!..

Справа выходит Оля, закутанная в платок, робко озираясь.

Кто идет?

Оля. Ах!.. Кто это?

Залешин. Я!.. Уж простите… Ну что ж, каков есть!.. А это вы, барышня! И знаю куда, и знаю к кому! Я все знаю!.. А вы не бойтесь меня, ничего, не скрывайтесь… И скажу вам, — не ходите, подождите, его нет; я сейчас был; он гуляет и, пожалуй, долго прогуляет!.. Гуляли и мы!

Оля, пошатнувшись, едва не падает. Он подхватывает ее под руки.

А это вот нехорошо. Стой, не шатайся! А вот мы сядем с вами здесь, это будет лучше.

Ведет, сажает ее на бревно и садится рядом.

Оля. Ох, ох! Как у меня голова что-то!

Залешин. Ничего, пройдет. Кто там где, а мы здесь. А ночь… она одна над всеми. И фонарик этот небесный, он сверху светит всем: и радостным, и печальным. Геката… да, Геката! Давайте поплачем, что ль, вместе!.. Иль посмеемся!.. Нет, смеяться лучше… Видали вы уродов-то? Не видали? Так смотрите! Вот он перед вами!.. Люди гуляют, а он бесится!.. Ничего до него не касается, посторонний он человек, а он ревнует. Вы только это поймите! Каков урод! А! Эко безобразие-то в людях бывает!

Оля (вскакивает). Постойте! Мне послышалось на реке…

Залешин (встает и смотрит на реку). Ни-ни, ничего нет. Игра воображения, милая барышня…

Оля (опускаясь). Дурно мне, дурно.

Залешин (садится). Ну, это ничего, это пройдет… Все войдет в свою колею!.. Пустяки! Вот завтра взойдет солнце, новый день настанет…

Оля. Солнце взойдет, день наступит, а если счастья-то уж нет, так на что день, на что это солнце? Не надо его.

Залешин. Ну, завтра и увидим, тогда и подумаем; потому утро вечера мудреней. (Встает.) Эка штука какая, скажу вам! Вот поди ж ты! Ведь вы мне на счастье попались, милая барышня… барышня милая. (Стучит в лоб.) Тут-то вот, на чердаке-то, у меня словно светлей стало! А то чисто одержимый; к чорту на кулички меня несет, вот куда!.. Так вот оно!.. Да, так!.. Коли, значит, слабый человек станет поднимать другого слабого, так берется у него тогда, невесть откуда, сила! Так!.. (Садится.) А вы милая, вы милая барышня. Вижу, вижу теперь, где я вас… я вас в церкви только и видал… Вы зачем в церковь? Молиться?

Оля. Да, молиться.

Залешин. Отлично! Возвестим печали своя! Я и забыл, когда я молился… а сейчас могу. За вас могу, а за себя… не умею.

Оля. Что это со мной, у меня как будто все окостенело внутри?

Залешин. Это… это нехорошо…

Оля. Вы никому не скажете, что видели меня?

Залешин. Я-то? Я-то, пустой человек, да буду про других рассказывать! Чудно! Я и с собой-то не разберусь, не соображу никак!