Том 10. Пьесы, написанные совместно - Александр Островский

Залешин. Всё мы, братец, знаем и понимаем; да вот поди-ка угомони себя, как со дна души-то буря поднимется-да перевернет все! Эх!.. А тебя я, кажется, в добрый час познакомил с ней: вы подружились!.. Сегодня видел ее?

Рабачев. Нет, и вчера не был.

Залешин. Что так?.. Или надоел ей, турнула?..

Рабачев. Напротив, очень ласкова! Гуляли, катались, в лесу были; раз ночью разложили костер, пели; она мне рассказала про свое житье-бытье за границей. А теперь больше мне некогда, дела много дома.

Залешин. Продажа имения подвигается?

Рабачев. Потеха!.. Покупщик этот, Худобаев, тогда поехал с нами луга осматривать; я с ней на тройке, а он с Дерюгиным сзади; я пустил во весь дух, Дерюгин не отставал; приехали на луг, так Дерюгин его едва ссадил с телеги, совсем развалился. После, слышно, слег, и до сих пор нет его; она уж писала, чтоб дал решительный ответ; не знаю, получила ли!..

Залешин. А про меня спрашивает?

Рабачев. Удивляется, что ты совсем исчез, не бывал у нее.

Залешин. Кланяйся, как увидишь, и скажи, что боюсь! Можешь рассказать о моем поведении и прибавить: боится-де, что будет еще хуже.

Рабачев. Да я тоже не буду у нее больше, довольно гулять.

Залешин. Это что?.. Тоже боишься?

Рабачев. Бояться!.. Чего тут бояться? А просто от дела отбился совсем, в голове что-то перепуталось.

Залешин. Не в ретивом ли закипело? Что ж, это хорошо. И не беги от нее! Ты молод, свободен, отдавайся весь страсти; а там что будет, то будет. О, боже!.. Да я… вот отпетый уже и схороненный, а помани она меня хоть взглядом, я бы за ней на край света ушел — все побросал, все прочь!..

Рабачев. Ну, а я не хочу безумствовать. Ты еще не знаешь, я еще не говорил тебе… Мне есть что беречь и чем я должен дорожить больше всего в мире!

Залешин. Женщина, другая женщина?

Рабачев. Да! И я люблю ее, крепко люблю!

Залешин. Однако скрытен же ты!

Рабачев. Нечего было болтать прежде времени.

Залешин. Девушка?

Рабачев. Девушка; хорошая, простая душа, милая.

Залешин. Жениться думаешь?

Рабачев. Непременно. А вот эти дни с барышней этой все путаемся, совсем было забыл про нее. Теперь опомнился, — скверно, совесть грызет! Нет, шабаш, — кончено!

Залешин. И на грех она приехала к нам! Жили бы мы без нее в своих потемках; а то осветила она нам наши болота, а согреть не согрела!

Рабачев. Не пойду я больше к ней… не увижу ее никогда, вот и конец! Незачем мне! (Взглянув на крыльцо.) Оля!.. Вот она, видишь, вот кого я люблю!

Бежит к крыльцу, на котором показывается Оля.

Залешин. Так вот кто!.. Ну, прощай, брат! Счастливо оставаться! А я (махнув рукой) домой, в свою тюрьму! (Уходит в калитку.)

Рабачев и Оля.

Рабачев. Сама пришла, вот умница-то! Вот умница!

Оля. Да уж теперь бежала к тебе без стыда и без страха: люди смотрят, а мне все равно. Одно в голове было, чтоб узнать что-нибудь о тебе, — видеть-то уж и не чаяла.

Рабачев. Как ты меня обрадовала! Ну, вот твое хозяйство! Смотри, хозяйка моя милая!

Оля (припадая к Рабачеву). Я к тебе третьего дня и ночью прибегала, да тебя не было дома.

Рабачев. На лодке катался.

Оля. С ней?

Рабачев. Да, с ней.

Оля. Ты все с ней, я-то… уж я думала, думала. Как же ты это… не пожалел?

Рабачев. Уж теперь кончено, довольно. Потешил ее, и сам подурачился, и будет с меня. Нет, уж теперь калачом не заманишь.

Оля. Ты ведь и тогда то же говорил, а потом…

Рабачев. Ах! Да разве я хвалю себя! Молод — вот беда-то моя! Словно как я охмелел!.. Ну, да вот очнулся, конец!

Оля. Нет, ты мне вот что скажи: ты меня все любишь… все еще так же, как прежде?

Рабачев. А то кого же, кого же еще мне любить-то? Ее, что ли? Так ты только подумай; что мне она, на что! И что я для нее? Так, потеха одна, баловство.

Оля. Вот точно камень с души свалился; а то было ведь я что думала-то! Ты не сердись! Тоска меня одолела; ну вот грызет день и ночь. Думала, коли уж он меня покинул, так пойду взгляну на него последний раз, да и… страшно и подумать, не то что вымолвить! Ты сам посуди: как мне жить без тебя и для чего жить?

Рабачев. Ольга, довольно; пора кончить этот разговор!

Оля. Ты ведь не пойдешь к ней больше?

Рабачев. Сказано тебе, не сто раз повторять!

Оля. Ну, так вот видишь: у меня даже слезы от радости, так мне хорошо!

Рабачев. И мне так хорошо, что и домой тебя отпускать не хочется.

Оля. И мне уходить не хочется.

Рабачев. Так оставайся! Что тут еще бобы-то разводить! Вот и хозяйничай!

Оля. Нет, нет, что ты! Как можно! Ты поезжай поскорей к отцу-то!

Рабачев. Завтра же поеду! Да скажу ему, что, пожалуйста, мол, поскорей свадьбу, я церемоний не люблю; а то, мол, я и так увезу.

Оля. Ты только отцу-то скажи; а то, пожалуй, увози. Ох, что-то уж и не верится такому счастью!

Рабачев. Осенью у меня будут деньги, выстрою новый дом, небольшой; комнатки маленькие, чисто, светло, цветов побольше…

Оля. Да!.. А окнами чтобы выходил на реку… весело: ходят барки, народ…

Рабачев. На реку и будет. Потом сад побольше разобьем; в саду будем работать вместе.

Оля. Буду; я очень люблю копаться в саду… Ах!

Рабачев. Что ты?

Оля (указывая налево). Смотри — она! Идет сюда… Я спрячусь!..

Уходит в дом. В калитку входит Ренева.

Рабачев и Ренева.

Ренева. Хорош, хорош! Как же вы смели два дня не являться? Видите, сама пришла.

Рабачев. Я был очень занят-с.

Ренева. Могу спросить, чем?

Рабачев. Рабочая пора, мало ли дела!

Ренева. Ну, вот сегодня, сейчас, например, что вы делали?

Рабачев. Собирался косить в саду.

Ренева. Собираться не значит еще делать!

Рабачев (указывая). Вон косу точил.

Ренева. С вами никого не было?

Рабачев. Когда?

Ренева. Сейчас?

Рабачев. Никого. Я один.

Ренева (с улыбкой). А мне послышался чей-то голос.

Рабачев. Что это, допрос, что ли? (Садится.)

Ренева. Так что же, хоть бы и допрос!

Рабачев. Права-то у вас нет, кажется!

Ренева. А если есть, если я интересуюсь вами, как, может быть, никем и никогда?

Рабачев. Полноте шутить! Какой интерес, и на что я вам?

Ренева. А вот какой: я волнуюсь, тоскую; я умирала эти дни и все ждала вас. А у него, видите ли, какие-то дела важные!

Рабачев. Не важные, а насущный хлеб.

Ренева. Фи, стыдитесь! Такой молодец и толкует о насущном хлебе, как старик о богадельне! Умрете, что ли, с голоду? Одним словом, как хотите, а на несколько дней еще вы мой. Вы не можете, не смеете отказать!

Рабачев. Эх!.. Право, ведь… знаете… (Ходит.)

Ренева. Ничего не знаю и не хочу знать!.. Что это!.. Мне даже стыдно за вас!.. Но вы поймите, ведь только на несколько дней! Если сегодня Худобаев не ответит решительно, то есть попросту, тогда я продам имение крестьянам, за что бы только ни продать и не медля уеду, и прощайте навсегда!.. А вы уж рады, что исчезнет, испарится эта досадная женщина, которая так тревожит вас!

Рабачев. Нисколько. А признайтесь, что сами вы желаете поскорей уехать отсюда, скучно вам здесь с нами.

Ренева. Скучно, да, смертельно скучно! А тут вы еще, жестокий, отталкиваете меня. Погодите, уеду, так вспомните, может быть, и не раз!

Рабачев. Вспомню, конечно; уж наверно вспомню.

Ренева. Как? Злом или добром?.. А? Злом?

Рабачев. За что же мне вас вспоминать злом?

Ренева. И я так думаю. Женщин вы, конечно, встретите еще много в жизни; полюбите, пожалуй женитесь; будет у вас хорошая жена и поинтересней, получше, нежели у Залешина Авдотья Васильевна; но все же такую, как я, вряд ли уже увидите! Я для вас новость, как и вы для меня. Женщина вольная, как птица! Есть ли у вас такие?

Рабачев. Да, у нас тут таких не встретишь.

Ренева. Вот и насмотритесь на меня хорошенько! Не все же одни и те же лица, одни и те же чувства. Эх, господа, как посмотрю я на вас да подумаю над вашим благоденствием! Нет, не хочу, не променяю я своего бездолья и бесприютности на него! Я живу, а вы здесь прозябаете!.. Да, а что же Залешин? Неужели он не приедет даже проститься со мной?