Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

написал, что повторять бессмысленно. Много он написал и такого, что как-то и повторять не хочется. Но есть вещи, которые мне о нём знать нужно — ну, к примеру, оттого, что мне нужно понять, отчего мой друг невесел. Отчего у него сегодня всё из рук валятся. И не оттого, что я его работу принимаю, как ОТК, а просто оттого, что он мне дорог во всяком виде. То, как он написал «Дьявола» и «Воскресение», «Двух гусаров» и половину невозможно понять без понимания его, в общем-то, беспутной «до фейрверкерской» жизни. Впрочем, можно заниматься исключительно конечным продуктом. Без анализа — но одно не исключает другого.

— Что ж такого распутного в «Дьяволе»? Обычное бюргеровское сожительство со служанкой. Там ведь неоднократно подчеркивается, что это было просто «для здоровья».

— Вы серьёзно? То есть, вы думаете, там смысл в истории о санитарно-гигиеническом перепихивании, да?

— Смыл этой истории, естественно, в том, что в то, что начиналось «для здоровья» превратилось в страсть. Но ничего, на мой салтык, аморального в этой истории не было. Пикантность, конечно, в том, что повесть пряталась от Софьи Андреевны, но это уже внутрисемейные проблемы Льва Николаевича.

— Да-да! Точно! Он именно что возвращался, и думал, и вглядывался. И из этого вынес и возможность описать изнутри состояние — и переход из него. А собственно борьба и удержание себя в нравственных рамках — его основная музыка.

Про неприятности Лобачевского помню смутно. Но он все же закончил учебу и даже ректором был

— О! А в чем вы видите эту «пикантность»? Мне очень повесть нравится — и я считаю, что она выдает основное мучительное противоречие внутри самого Льва Николаевича. А в то время видно это противоречие вообще было неразрешимо в принципе. Вот он и насочинял несколько финалов — но все трагические, амочные, так сказать.

— А странное дело, что я не осилила «Воскресенья» хоть тресни. Он самый «достоевский» из всех романов Толстова. А, по моим наблюдениям, люди практически без размазанности делятся на любящих Толстого и любящих Достоевского. Так вот — любящим Толстого «Воскресение» мучительно, а любящим Достоевского, но пытающимся отдать должное Толстому — этот роман нравится больше всего остального.

— Пикантность, казалось мне, не в этом, если вовсе можно это так назвать. Но, я понимаю, и такое прочтение имеет право на существование. Я-то как раз думаю, что никакой «пикантности» нет. Там много что связано с этой историей. А с финалами — вообще отдельная история.

Она чем-то мне напоминает анекдот о старейшей работнице Тульского самоварного завода, которую торжественно провожают на пенсию. Ей на трибуне вручают именной самовар.

— Ой, спасибо, — говорит старушка. — А то ведь я, грешным делом, как с завода вынесу что, начну дома собирать — то автомат получится, то пулемёт…

Так и с этими финалами.

— Не поняла вашей аналогии. Но, пожалуйста, пожалуйста, расскажите, как вы это понимаете? Если это тут уместно?

— Мне кажется, «Воскресение» испорчено в умах некоей торопливостью чтения. То есть, это очень хитрый роман, а внешне он кажется прямым и дидактичным.

— Нет, меня бы это не пугало… У меня на уровне ощущений он не проходит. Вот я читаю — и от него остается вкус такой внутри — достоевщины и плюс Лескова — с леди Макбет, каторжниками и карпетками. (Хотя Лескова-то я люблю!)… Просто какой-то неродной вкус у этого романа.

— С кого? Близнецы? Да, вряд ли, вряд ли. Я не представляю себе Анатоля, одним кивком головы уничтожающего разницу между солдатом и главнокомандующим, и с трудом могу вообразить себе Долохова, запутавшегося во вполне водевильной истории с гувернанткой. Да и во всем остальном они ведут себя очень по-разному: оба сталкиваются с приступами безудержного гнева у Пьера. У Долохова эта встреча заканчивается дуэлью. У Анатоля — капитуляцией. Или сравните их параллельные love story с Соней и Наташей. (Или князя Василия — с долоховской ветхозаветной матушкой).

Нет, оба они, выражаясь языком Алексея Каренина, с толстыми ляжками. На этом сходство и заканчивается. Хотя, конечно же, типы. И — вечные. Кто бы спорил.

— Но всё ж братья. Один серый, другой белый. Два весёлых гуся. Не сказать, что мне Долохов милее.

— Аналогично. Один Анатоль у меня в друзьях был. (И, кстати, есть до сих пор: милейший пятидесятилетний мужчинка, несмотря на брюхо и лысину, неутомимо шляющийся по бабам). Господь уберег от дружбы с долоховыми.

— Просто у Долоховых друзья долго не живут.

— У долоховых нет друзей. Это архетип умного, self-made-man, пользователя всем и вся, который только и думает о том, чтобы прорваться в этой жизни любой ценой (еще бы, если вся поддержка с детства — старая мать и горбатая сестра). Анатоль же — заносчивый хвастун, бонвиван-сластолюбец и слабак, тоже архетип. Очень неудачный кастинг в бондарчуковском фильме: у Ланового слишком жесткая, чуть аскетичная внешность для человека с «полными ногами» («В&М» в сцене ампутации).

— Эко вы хватили! Умных пользователей не отдают в солдаты.

— Умных пользователей быстро из солдат забирают. Будь он не сын бедной матери и брат горбатой сестры — не отдали бы и в солдаты.

— Нет. Опять же, у умных пользователей семейная жизнь выстраивается иначе. Они в солдаты не попадают не оттого, что мать и сестра, а оттого, что вовремя заведённый тесть шевельнул пальцем.

— Нет-нет, не уговаривайте. Он, кажись, там-таки пытался жениться на Соне? Это, кстати, очень интересный аспект, придающий архетипу индивидуальность. Некая бескомпромиссность в избранных личных отношениях. Я бы влюбилась по уши. Я всегда влюбляюсь в таких вот… жутких архетипов.

— Он не совсем жуткий. Он, скорее, неприятный.

— Вы ничего не понимаете в мужиках (к счастью). Такие уроды — охеренные любовники, уверяю Вас.

— Мужские слёзы — дело интимное.

— Вне всякого сомнения. Поэтому мужики обычно пыхтят молча.

— Ну, это вы не наговаривайте. Все пыхтят по-разному.

— Мой опыт небезграничен

— Ну, да. И мой — увы. Зато я хороший теоретик.

— Самоуверенный, я бы сказала. Да, этот разговор о политике и новом премьере нам может выйти боком.

Извините, если кого обидел.

19 июня 2006

История про разговоры (СCLXIV)

— Мой избирательный участок в районном Дворце пионеров. Перед ним стоит чёрная «Волга» с громкоговорителем, откуда несутся всякие патриотические песни. Надо сказать вид у «Волги» довольно замухрыжистый.

Тут я в подумал о том, насколько устарело само это сочетание — «Перед домом стояла чёрная «Волга», «он ездил на чёрной «Волге» или «из чёрной «Волги» вылезли два спортивных молодых человека в аккуратных костюмах».

— На