Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

История про разговоры (СCLIII)

— Романтика — хитрая штука, хитро эволюционирующая во времени. Я имею в виду даже не романтику, а романтичность.

— Это приёмы её во времени разные. А скажу пока, что как-то верхом духовности в межполовых отношениях было свозить девку на пару дней в Прибалтику. Да не просто в Прибалтику, а сводить в Домский собор на Баха. И тогда уж — трындец, туши свет, сливай воду.

Некоторые мои знакомые немолодые дамы сорок лет вспоминали такое.

— А у нас в середине 1980-х — в Питер, живого Гребенщикова показать. И даже парой слов с ним перекинуться.

— Ну, это просто разные девушки. У нас такое тоже было. Была ещё разновидность девушек, которые рвались в Питер не только на Гребенщикова глядеть, но и на котельную "Камчатка".

— Во-во — это как раз наши. Тут я думаю, дело не в разных девушках, а в разных временах — Прибалтика, орган — это конец семидесятых, начало восьмидесятых. А Гребенщиков. Камчатка — это уже вторая четверть восьмидесятых и далее. Прибалтика с органом тогда уже считались для лохов.

— Тогда должна быть ещё одна поправка — дело не только во времени, но и в возрасте. Домский собор — для кандидаток технических наук, аспиранток, ближе к тридцати (с понятными отклонениями от генеральной линии).

— Гребенщиков — девушка помоложе, иной стиль, старшие курсы.

— Камчатка — девушка существенно моложе тебя, почти "статья", тело молодо, голова не замутнена Бродским. Ждёт перемен.

Извините, если кого обидел.

19 июня 2006

История про разговоры (СCLXI)

— Вообще, видно, что существует пьянство московское и питерское. Московское пьянство — это русское, с сопливым грибом, с горячим супом и толстым брюхом. Питерское — это какой-то похмельный Раскольников.

Москва — это Россия, Питер — цивилизация. Божьий странник Ерофеев был человеком России, как не крути, а вот его успешные сверстники, доехавшие до Капитолия, были отравлены питерской культурой.

Видно, что митьки всеми силами хотят приобщиться к московской традиции, но с закуской у них неважно.

На самом деле, питерский человек должен пить виски, ходить в клетчатом пиджаке и читать стихи — заунывно, на манер Бродского. Даже когда его какой-нибудь восточный человек пиздит в подворотне — читать заунывно, протяжно. А виски можно заместить мартини и коктейльным следом.

Все беды оттого, что люди не выдерживают стиля. Москвичи от любопытства начинают пить текилу, а питерцы варят бестолковые супы и замораживают водку до состояния сметаны.

— Ты видел, какие там в ресторанте крошки на столах? Там вот такие вот в ресторанте крошки на столах! С кулак величиной! Я с петицией к официанту, а тот само хладнокровие: «Вы при входе в гостиницу название видели? Ну так не взыщите, милостивый государь!»

— Про крошки — сам придумал?

— Увы, лично созерцал. С глубокою тоскою о городе, который даже сейчас мог бы быть великим, когда бы не далее нрзб.

— Бывая в Москве, созерцал и не такое. Перечислять не буду — устану. Злобствуйте, масквичи…

— Правда на стороне Питера все одно.

— Ну, так я вроде бы и не оспариваю, что в Москве нет стиля. Я исключительно про питерский стиль, бессмысленный и беспощадный.

— Ещё там в лифтах не курят.

— А ты помнишь, как Лас рассказал нам москвопитерский анекдот про чувствительного программиста?.. Впрочем, это был Пронин.

— Я помню, как Пронин делал это, но самого анекдота не помню и не помню.

— Впрочем, это был Лас. Смешно сказать, в Москве тоже не курят. Поскольку доехать с цигаркою в современном лифте этажа, допустим, до десятого и не задохнуться при этом от собственного сигаретного дыма — физически невозможно.

В старых лифтах, кои негерметичны и в коих славная вентиляция, возможно, курить реально. Но это тогда претензия уже к коренным масквичам в четырнадцатом колене.

— Завулон, кстати, курил в лифте. Задумайса над этим.

— Да, он потом даже закричал от ужаса — когда увидел, что наделал.

— Он начал задыхаццо. Тут-то милиционеры на выходе и приняли его под руки.

— Я не курю сигарет.

— Ты крошишь в трубку "Герцеговину Флор".

— Это история про москвича, что познакомился через Сеть с питерской девушкой. Они писали друг другу возвышенные письма (Гумилёв-Фигулёв, Ахматова-Фигатова), и, наконец, она пригласила его в гости. Московский программист жутко переживал, за полгода бросил пить пиво, ходил в спортивный клуб, постригся. Зубы, опять же, вставил…

Ну, заявляется в Северную столицу. Идёт, поминутно сверяется с картой (ищет поребрики и парадные), пока не попадает, наконец, во двор-колодец. Сердце его выпрыгивает из груди, и от нервности он закуривает, пока его лифт везёт на самый верхний этаж. Наконец, он с лязгом открывает дверь в тёмное пространство.

Первое, что он видит на лестничной площадке — местный бомж у стены, что гадит, сидя на корточках.

Бомж смотрит на него с презрением:

— Вы ведь, верно, из Москвы, — скривившись, спрашивает бомж.

— Как вы догадались, — оторопело отвечает программист.

— У нас в городе в лифтах не курят, — назидательно говорит бомж.

— Да, собственно, я сказал то же самое, но гораздо, гораздо короче — про демонстративные гигантские крошки в пафосном ресторанте.

— Никогда. В некоторых лифтах меня могут видеть на кресле, в сафьяновом халате, феске и с кальяном. Просто ты пока не удостоен.

— Ва-ва-ваше бла-бла-блаародие!.. Не признал! Христом-богом… молю… отработаю…. четверо детей….

— Ужас эти ваши анекдоты.

— С Чайковским всё ещё хуже было — он как из Клина в Петербург приехал, то его отпидарасили так, что он уже по-другому не мог. Как его фон Мекк не пыталась привести в чувство — едино жизнь его пошла криво.

— Он носил чудовищные розовые боа, накладные ресницы и трусики-стринги.

— Интересно, отчего Лукьяненко не отразил в своих романах наиболее страшную и таинственную организацию, чем "Горсвет" — имя которой "Горлифт".

— Никто никогда не видел таинственных сотрудников этой странной организации. Говорят, в толпе они узнают друг друга по оранжевым шнуркам и специальным жестам.

— Оранжевые шнурки — это другие. Это старая, ещё с Перестройки известная организация "Горби-лайн".

— Так вот чьи цвета заполонили майдан об прошлом годе!

Извините, если кого обидел.

19 июня 2006

История про разговоры (СCLXII)

— Ты вечно меня спасаешь. Пожалуй, я напишу тебе посвящение.

— Не забудь приписать: "С любовью, глубочайшим уважением, непреходящим восхищением и совершеннейшей преданностью". Это будет только часть этой надписи — её надобно сделать более цветистой.

— Мне, пожалуй, окончательно стоит перестать читать и во всём полагаться на твой литературный вкус.

— Я тебе это давно предлагаю. Не