Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

— Не имел возможности — ты был не мыт.

— Немытость ринпоче сакральна.

— Облысей сперва.

— Ну, ты! Не очень-то фрякай!

— Уже сделано. Принимай, Родина, народный каравай!

— Спасибо, товарищ! А в бумажном варианте статьи это посвящение будет?

— Што я, по морозу в типографию побегу? Фильм "Зеркало" видел? Да и здесь это больше народу прочитает, уверяю.

— Так и знал, что ты опять отмажешься, как тот Штирлиц. Скажешь, что апельсины приносил.

— Вылезай — какая-то благодушная кличка. Лучше — Растерзай.

— Этих собак нельзя продавать поодиночке в разные руки, не то случится беда и с хозяевами собак, и с ними самими. Но раз у тебя нет больше денег, я за этот рубль готов продать тебе меньшую собаку, а в придачу подарю тебе и остальных. Думаю, ты будешь доволен покупкой. Как ты уже слышал, первую собаку зовут Беги-неси-есть, среднюю — Растерзай, а самую большую — Ломай-железо.

— Сдается мне, батюшко, ваш Растерзай-то подуздоват. Да-с. Впрочем, обнаружил я, что ты чрезвычайно умён и начитан. Это меня неприятно поразило.

— Батюшко… Христом-Богом… вечор только от сохи… кровью искуплю, родненький! Не выдавай меня!

— Нет, врёшь! Теперь — ясно. Впрочем, я и ранее подозревал.

— Что ж, о проницательный Березин. Я долго и умело маскировался, но рано или поздно это должно было закончиться.

— Где твой кинжал? Вот грудь моя!

— Кинжал?.. Об твой твёрдый хитиновый панцырь?!..

— Ну откуда, откуда, откуда ты всё знаешь?!

— Давно в варьете служу, много что видел.

— Чай, и Лайзе Минелли боа подавал за кулисами?

— Да уж что просила, то и делал. Как из литературного кружка погонят, и не таким селезнем закрякаешь.

— Что просила?! Как, и это тоже?!

— Жизнь — Родине, честь — никому!

— Все сделали вид, что поверили, но при этом всем стало невыносимо неловко.

— О, головогрудый! Не трави душу!

— Называй меня коротко: моё членистоногое.

Извините, если кого обидел.

19 июня 2006

История про разговоры (СCLXIII)

— Что-то Казань проявляет буйство во всех в дальнейшем знаменитых людях. И бедный университет вынужден гордиться тем, каких примечательных людей из него исключили в свое время. Один Лобачевский-Штольц выдержал. А еще вспомните сосланного туда и беспутствующего опять же сына Сталина…

— О, про него я ещё расскажу. Впрочем, я видел только его могилу. Там он похоронен уже под своей фамилией. Кстати, у Лобачевского тоже в университете были неприятности. Именно в Казани Толстой стал игроком и ходоком. И долго потом от этого избавлялся. «Это был Долохов, семеновский офицер, известный игрок и бретёр, живший вместе с Анатолем».

— Извините, но, если юноша настолько невинен, что не слышал про Долохова, то «живший вместе с Анатолем» он тоже может понять превратно. Посему уточняю: никаких указаний на сожительство Долохова и Анатоля в романе нет. (Парочка офицеров-гомосексуалистов выведена в «Анне Карениной»). Есть, правда, глухие намеки (а в черновиках — так, и прямые указания) на то, что Анатоль жил с сестрой, а вот у Анатоля и Долохова все было вполне натурально и невинно.

— Ну, это есть в любом издании «Войны и мира», (сетевые и книжные в этом смысле не отличаются, да) — в самом начале романа — главка, кажется IX. Сначала, как вы помните, описывается салон Анны Павловны, потом Пьер приезжает к Болконскому, потом — на пьянку, как вы помните. Вот там-то и появляются наши герои. Цитата приведена выше — про то, что они живут вместе. Разумеется, никакого намёка не педерастию в этом нет. Далее там говорится: «Долохов был человек среднего роста, курчавый и с светлыми, голубыми глазами. Ему было лет двадцать пять. Он не носил усов, как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица, был весь виден. Линии этого рта были замечательно-тонко изогнуты. В средине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то вроде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица. Долохов был небогатый человек, без всяких связей. И, несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля. Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы. И Курагин, и Долохов в то время были знаменитостями в мире повес и кутил Петербурга».

— А, ну, тогда инцидент исчерпан. Приведенную Вами цитату я, естественно, знал. (Я человек серый, но не настолько). Но все равно спасибо за эту пару абзацев. Как ключевой водички попил…

— Мы там вспоминали Долохова и его бесчинства, которые Толстой в бытность свою в Казани насовершал и назапоминал.

— Он там вообще много чего наделал. Распутничал, однако. Это, скорее, был не Пьер, а Долохов.

— А я все же думаю, что Пьер. Видите ли, Долохов сам по себе безнравственный, это у него не угар, не отпускание себя на свободу, это как бы постоянная проблема его. А Пьер — он временно примкнул, у него именно-таки опьянение этой веселой жизнью, срывание с катушек. А под этим всякие нравственные раздумья, отдельный поток, который подмывает это веселье. И он потом «захорошел». Так что я думаю, Толстой все же себя ассоциировал с Пьером. Но фактического материалу на обоих видно хватило.

— Наверное. Но ведь квартальному от этого (то есть от подоплёки) не легче.

— А насчёт Пьера, вы, наверное, правы.

— Но, может, мадам Бовари — это я, и Толстой — это и Пьер, и Долохов. Ну, это известная фраза из воспоминаний Горького, где Толстой говорит: «В молодости я был большой блядун» — тут ведь важно не то, что был. А важно то, что он всё время возвращался к этому, с некоторым удивлением думал — зачем это я? К чему это? Воспоминания обо всём этом всяких малоизвестных третий лиц-свидетелей известны, но для меня ценно именно это удивление, и воспоминание. Не отказ от прошлого, а такое пристальное удивлённое всматривание.

— Знаете, у нас, наверное, разный подход к Льву Николаевичу. Для вас он конкретная личность. Для меня — необъяснимый художественный феномен. Для меня не важно, сколько раз он болел триппером (я и сам им болел). Для меня важно, как он написал сцену скачек, потому что ничего подобного мне не написать.

— Ну, он много что