Стажер - Лазарь Викторович Карелин

— Я из Раздоров. Нам завтра тетю Настю провожать. Вы готовы?

— Готов! — крикнул Саша. — Когда приезжать? Почему тебя так плохо слышно?

— Зато тебя хорошо слышно. Веселый! Приезжай завтра к двенадцати. Ждать?

— Обязательно! Катя, ну как ты живешь?

Но она повесила трубку. Там, в своих Раздорах, она опустила небрежно на аппарат трубку, кликнула своего Бимку и сбежала по ступенькам террасы в сад. Потом за калитку выбежала, пошла легким шагом мимо могучих сосен, держа путь к реке, навстречу катящемуся у земли почти солнцу. Какая она? Все тот же матросик в тельняшке, какой он снял ее тогда? Месяц прошел с того дня. Месяц — это много. День — и то много. Час всего — и то много. А тут целый месяц прошел. Может, она уже и замуж вышла за своего малорослого дипломата? Нет, тогда бы не позвонила. Почему, собственно? Она не ему звонила, ей альбом нужен. «Молодой человек…» Нет, она все же и ему звонила. Этот «молодой человек» ее и выдал. Уж больно безразличный тон. Но зачем он ей? У нее своя жизнь, он чужой ей, и у нее жених под боком, с которым они «вместе выросли». Некто Гоша Локтев. «Мы — Локтевы». Гордый парень. Гордится, как дворянин какой-нибудь, своим происхождением. Славный род Локтевых! Ныне отпрыск этого славного рода собирается делать политику. А в жены себе Локтев-дипломат берет Катю Савельеву, тоже славного рода девицу. Один дед чего стоит.

Вот они, все у него тут, эти именитые граждане из поселка Раздоры. Все тут, в этой груде фотографий, которую бы давно надо было разобрать, да руки не доходят. В этой груде и больничные снимки, тетя Настя там, ее недруг санитар, ее три любимых собаки, ее любимые скамейки и дорожки. И Катя там, не просто Катя, а медсестра из менингитного отделения, загадочная Катя, строгая, бесстрашная, совсем другая, чем в своих Раздорах. И не такая, как на свадьбе у Ольги, не такая, как в парке. Другая Катя.

Очень вдруг захотелось посмотреть на нее, на ту, в белом, туго перепоясанном халате, в белой косынке, посмотреть в неожиданно взрослые глаза. Интересно, как он снял ее там, в больнице? Ухватил ли ее взгляд?

Он к этим фотографиям не прикасался. Ко всей груде отпечатков, которую изготовил для него дядя по тем трем пленкам, Саша просто страшился притронуться. Не руки не дошли, а стыд не допускал. Все бы сразу в памяти вспыхнуло. Ведь фотографии, которые отпечатал ему дядя, совсем рядом были с теми, которые он не отпечатал, которые уничтожил, выбросил. Но не из памяти. А память Сашина только и ждала случая, чтобы напомнить.

Вот ей случай и представился. Надо было срочно делать альбом. Сказано было: «Приезжай завтра к двенадцати».

Эта груда отпечатков лежала у него под прессом на подоконнике. Прессом служил какой-то камень с белыми прожилками из отцовской коллекции. Что за камень? Почему привез его отец в своем рюкзаке? Как теперь узнаешь? Из этой каменной коллекции отца, а она была порядочной, Саша выбрал всего несколько камней, какие показались ему наиболее занятными по форме. Этот, прижимавший карточки, напоминал человеческую голову. Хмурый лоб, тяжелый подбородок — как раз годится для пресса.

Саша обеими руками поднял каменную голову, и фотографии сразу зашевелились, затрещали, заговорили. «Давно пора!», «А мы уж духом пали!», «Где ты был?» — Да гонял по Москве, — сказал Саша фотографиям и повернул их все разом лицами вверх.

Сразу Катя на него посмотрела, и Светлана на него посмотрела. Выходит, дядя и Светланины снимки отпечатал? Кровь толкнулась в висках — так она на него взглянула. И отхлынула — так поглядела на него Катя. Им рядом быть никак было нельзя. Саша схватил снимок Кати и положил на край стола, схватил снимок Светланы и положил на противоположный. Он сразу всю груду разворошил, отыскивая только ту и ту, чтобы им быть не вместе. И еще он отыскивал те снимки, которые жили в нем как смутный стыд, которые, припоминаясь, не вспоминались. К счастью, дядя не обманул его и те снимки не отпечатал. Но он другое сделал: он выкадровал из тех снимков Светлану, ее лицо только, а иногда глаза только. Зачем он это сделал? Чтобы напомнить? Чтобы не забыл? Чтобы сравнить мог ту и ту? Только лицо, только безудержные эти глаза, но все вспомнилось, вышагнуло из тумана, жаром обдало.

А рядом была Катя. Она как бы уменьшилась, отступила. От нее жар не доходил. И только стыдно было смотреть ей в глаза. Стыд и стыд. Один стыд жег, а другой холодил.

Вошла мать — Саша не услышал, как она постучала, — встала за спиной.

— Чем ты тут занимаешься? Сам печатал? — Мать была в неизменном своем халате с коричневыми пятнами, от нее пахло лабораторией, и глаза у нее были, как обычно, притомлены.

— Нет, дядя печатал.

Щурясь на свету, Вера Васильевна долго присматривалась к фотографиям, разложенным на столе, и вдруг словно ожгло ее.

— Это ты ее снимал?! Ты знаком с ней?! — Она протянула руку к фотографиям Светланы, пригребла их к себе, как горячие угли пригребают, боясь сжать их в пальцах.

— Знаком.

— Дядя познакомил?!

— Да.

— Как она смотрит, как она бесстыже смотрит на тебя! Ох, Саша, Саша!

— Она тебе не нравится, мама?

— Что у тебя с ней? Надеюсь, далеко не зашло? Нет?!

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Нравится — не нравится… К этой женщине такие мерки не подходят. Да, красива. Да, умна. Но никогда не поймешь, что на уме. А уж за плечами у нее… — Вера Васильевна, как к горячим углям, коротко притрагивалась к фотографиям, приподнимала, взглядывала и отбрасывала. — Саша, сынок, смотри, не обожгись! Где, где ты ее снял, такую? У нее дома? Ты был у нее дома?! — Вера Васильевна ребром ладони отшвырнула от себя фотографии Светланы и вдруг руки уронила, все поняв: — Саша, так это с ней у тебя?.. Саша, быть не может!.. Она старше тебя лет на пятнадцать… А душой… — Она вплотную придвинулась к сыну, надеясь, что он разуверит ее, но и не надеясь уже на это.

— Кажется, она давняя приятельница дяди? — спросил Саша, отворачиваясь.

— У него таких много… давних приятельниц… Нашел, с кем себя сравнивать! Ему — что? Он перешагнет — и дальше. А ты, а вот ты… — Она кинула руки ему на плечи, заставила повернуться к себе. — Саша! Сын! Уходи отсюда! Убегай! Засосет тебя