Стажер - Лазарь Викторович Карелин

Но поздно: в дверях самой дальней по коридору палаты возникла суровая, дородная женщина в белоснежном халате. Женщина, вдруг странно напомнившая Саше усатого сверхсрочника-старшину из части, где служил. Усов никаких у нее не было, разумеется, но именно старшиной тем увиделась она Саше. Властным голосом они были похожи, напором, безотлагательностью требования.

— Сергей Сергеевич, срочно в третью палату! — сказала женщина. У нее в руках и халат для доктора оказался, и она еще издали руки развела с халатом, чтобы помочь доктору облачиться в него.

Миг один — и не стало никакого поджарого парня пижонского, свойского обличья, перед Сашей совсем другой возник человек. Да и все вокруг другими стали. Схлынул праздник, прихлынула работа.

Мимо Сашиных глаз прошуршали белые халаты, и он остался в коридоре лишь с двумя ходячими больными, вставшими в дверях своей палаты.

— Что там у них стряслось? — спросил больных Саша.

— Трудный случай, — пояснил один из больных, чему-то улыбнувшись. Не тому ли, что для него это трудное было уже позади?

— Может, помирает там кто, — робковато вымолвил другой больной, пугаясь того страшного, во что вдруг заглянулось, что вдруг припомнилось.

И этот улыбающийся, и этот испугавшийся, стоя в раме дверей, о серьезном, о страшном сказали Саше своими разными лицами, своими измученными, но тронувшимися в сторону жизни лицами. Глаза этих двоих были устремлены в глубь коридора, куда втек белый шорох халатов, где за дверью случился «трудный случай», свершалось что-то страшное, мучительное, таинственное.

Забывшись, Саша кинулся к той двери в конце коридора.

Забывшись, приотворил эту дверь и встал на пороге. Ему надо было увидеть, что там, за дверью. Зачем? Надо было. Глаза больных, их лица толкнули к этой тайне. И камера толкнула, шершаво шевельнувшись в ладонях.

Это не любопытство, когда тянет человека заглянуть в страшное. Это иное что-то, другой пробы чувство. Толпа, сбегающаяся к сбитому машиной, складывается не из ротозеев. Страшно смотреть, а зачем-то вот смотрят. Примеряют на себя эту беду, этот страх? Хотят узнать, как ведут себя в страшном люди? Урок извлекают? Да, пожалуй, что так, пожалуй, что учатся на страшном люди, нравственный получают заряд.

А там, за дверью, почти такая же открылась Сашиным глазам палата, как первая, ну поменьше разве что. Койки у стен, застывшие марлевые занавески на двух окнах, казарменные тумбочки. Но больные там не сидели на своих койках, они на них плашмя лежали. Безмолвно и безглазо. И это все меняло, превращая комнату, палату эту, из скучной и обычной во что-то страшное, во что-то без стен и без окон, без коек и без тумбочек, без белесого потолка и в коричневом линолеуме пола, превращая комнату во вместилище страха и боли, в пространство, где избывала, почти ощутимо избывала надежда.

Саша встал на пороге, заступил за черту порога. Он тянулся глазами в тот угол, к той койке, над которой склонился Сергей Сергеевич. Он увидел его руки. Раньше всего — его руки. Они показались сильными, властными, добрыми, неумолимыми, спасающими. Этими руками, на одной из которых вспыхивал блескучий браслет, Сергей Сергеевич держал совсем поникшую, совсем утонувшую в больничной рубахе женщину, придерживал ее голову, будто тащил из воды. Катя встала рядом с ним, и тетя Настя встала рядом. Их руки помогали врачу. Их руки спешили, но без суеты, они знали свою задачу. Саша всмотрелся в Катино лицо, плохо узнавая его. Катя готовила шприц, в руках у нее была страшная эта игла, но и обычная эта игла, с которой и Саше доводилось сталкиваться. Но укол уколу рознь. По Катиному лицу, по предельной сосредоточенности ее глаз Саша понял, что в этом уколе сошлась сейчас вся надежда, был сжат сейчас весь удар, направленный в смерть. Сергей Сергеевич сам сделал укол, переняв шприц из Катиных рук. Его руки были умнее, были уверенней, больная отдавала им себя, безмерно им доверяя.

— Вот и чудесно, — сказал Сергей Сергеевич, распрямляясь, отдавая больную сестрам. — Вот и чудесно, — повторил он и посмотрел на дверь, увидел Сашу.

Он, кажется, не узнал Сашу, не мог сразу взять в толк, что делает этот парень в распахнутом халате и с аппаратом в руках в дверях палаты, куда никому из посторонних нельзя, недопустимо проникать.

И Саша не узнал Сергея Сергеевича. Конечно, он понимал, что это Сергей Сергеевич, тот самый парень, тот самый доктор, но перед ним был не тот и не тот, а другой человек. Всего несколько минут прошло, а другой перед ним был человек. Строже, старше, мудрее. Нет, не те слова. Другой человек. Не строже и не старше, не мудрее, а другой просто человек. Какой? А тот, что схватился только что со смертью, решение принял, чужую на руках имея жизнь, рискованное решение, безмерно ответственное, потому что жизнь эта чужая уже избывала. Принял решение, совершил поступок, молвив: «Вот и чудесно». Да, он совершил чудо. Но, видно, дорого даются такие чудеса этим людям в белых халатах. Он постарел, этот Сергей Сергеевич, этот парень, его не узнать было, так постарел он за несколько минут.

Саша вскинул к глазам аппарат, он не мог не снять этого человека, такую удивительную в нем перемену. Саша уже был пленником своего аппарата, уже был пленником своей профессии. Он щелкнул затвором. И еще раз щелкнул, снимая Катю, ее отсутствующие глаза, будто и она тоже его не узнала.

Под щелканье затвора Сергей Сергеевич пришел в себя, узнал Сашу, улыбнулся, сказал, напоминая:

— Марш отсюда… Они и вправду кусачие…

— Марш! Марш! — спохватилась сестра-старшина, бросаясь к двери, надвигаясь мощным торсом на Сашу.

4

Катя долго не появлялась, и Саша, то в машине сидя, то прогуливаясь возле больничных ворот, уже как бы стал частью пейзажа, уже успел познакомиться и побеседовать и с дежурной в проходной, и со стражем ворот — это были другие люди, не те, которых он тут встретил в первый раз, — и он и их снял, хотя альбом уже был сделан, вручен. Но он снимал сестру в проходной и сторожа у ворот не из вежливости и не от скуки. Он решил, что добавит эти снимки к альбому. Вместе с теми, которые сделал, когда чествовали тетю Настю. Вместе с теми двумя снимками, которые вырвались у него, — иначе не скажешь, вырвались, — когда стоял он на пороге третьей палаты. Вот только получились ли они? Он не думал о них, когда спускал затвор, не прицеливался, не соображал, как и что. Просто снял Сергея Сергеевича и