Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Месяц ярко светил, но на берегу не было ни души, и никто не видел, как Картиман выстрелил в голову мертвецки пьяному отцу из своего кольта с лошадиной головой на рукоятке. Затем они столкнули тело в воду. И Сааман прошептал:

— Теперь наш отец очистился. Его душа покинула тело. Давайте почтим его.

Они склонили головы и стояли не шевелясь, точь-в-точь как верноподданные японцы перед дворцом императора.

«В минуту смерти отец был пьян — ему было хорошо. Значит, нечего нам убиваться понапрасну».

Они вернулись домой. А потом…

Воспоминания снова угасают. Издали доносится урчание моторов.

— Приготовиться! — командует капрал Чанимин. — Конвой!

Отделение укладывается поудобнее. Картиман, в чьи обязанности входит охранять пулемет с его расчетом, спускает с предохранителя затвор винтовки. Капрал Чанимин залег у пулемета, Ахмад и Косим приготовились подавать ему патроны.

— Братец Мимин, не забудь пожелать от меня всем здоровья. И смотри не бросай Ратни. Не дождаться мне новой зари. Да оно и к лучшему…

Чанимин молчит. Предрассветную тишину нарушает лишь едва слышный шум моторов.

— Ман, — говорит капрал, — слышу по звуку — грузовики идут. Ты по бензобакам пали, а я возьму на себя моторы и кузова со всей начинкой!

— Есть.

Снова молчание. Все ближе рокот моторов. И вот в ста метрах от них, там, где залегло передовое охранение, поднимается отчаянная стрельба. Под обстрелом голова автоколонны. Судя по свету фар, только первый грузовик проскочил через огненную завесу и пошел напролом. Остальные машины тормозят и беспорядочно разворачиваются. Чанимин не мешкая открывает огонь, и почти одновременно Картиман нажимает на спусковой крючок своей винтовки. Одна за другой летят в неприятеля пули. Из первого грузовика, который мчится прямо на них, тоже начинают стрелять. Все это продолжается не больше пяти секунд. Вражеская машина, неожиданно свернув с шоссе, уперлась капотом в дамбу рисового поля и загорелась. Мотор сразу глохнет. Перестрелка не прекращается, хотя грузовик уже весь объят пламенем и вокруг стало светло, как днем.

Совсем рядом раздается выстрел. Винтовка Картимана вдруг умолкает.

— Братец, я ранен!

Капрал Чанимин прекращает стрельбу.

— Кончено — не увижу я больше зари…

С той стороны шоссе тоже перестают стрелять.

— Ахмад, — приказывает капрал Чанимин. — Косим! Скажите этим гадам, чтобы сдавались. А не захотят — размозжите им головы. Прихватите с собой винтовку Картимана.

Оба бойца исчезают. Чанимин склоняется над братом. В воздухе стоит резкий запах. У передового поста идет такая стрельба, словно настал конец света. Как факел пылает на другой стороне шоссе грузовик.

— Братец, куда тебя ранило?

Картиман молчит и только дышит часто, неровно. Братья смотрят друг на друга, но природа провела уже между ними роковую черту.

Впереди стрельба прекращается. С той стороны шоссе слышится резкий окрик:

— Руки вве-е-ерх!

В ответ раздается полный страха и безнадежности вопль голландского солдата:

— Мама!..

— Руки вве-е-ерх!

— Мамочка!

Капрал Чанимин, рупором сложив руки у рта, приказывает:

— Гоните их сюда-а-а!

— Свобода! Свобода! — доносится до него издалека чей-то предсмертный вздох.

Капрал отчетливо видит, как бредут по шоссе шесть человек с поднятыми над головой руками.

— Аллаху-акбар[63], — произносит Чанимин, склоняясь почти к самому лицу младшего брата. — Повторяй, Картиман, повторяй за мной: «Аллаху-акбар!»

Картиман не откликается. Только еще чаще дышит, словно запыхался от быстрой ходьбы.

— Давай-давай, пошевеливайся, — раздается знакомый голос с той стороны дороги. — Двигай ногами! А кто будет валять дурака — тому пулю в лоб!

Пленные прибавляют шаг. За ними шагает Ахмад с винтовкой на изготовку, а за Ахмадом — Косим, нагруженный трофейным оружием.

— Красная заря… больше нет… красной зари! — бормочет в забытьи Картиман.

— Повторяй же за мной, Маман: «Аллаху-акбар — господь велик!»

Снова молчание. Но Картиман еще жив. Чанимин рвет на куски свою рубашку и перевязывает брату грудь.

— Красная заря…

— Да-да, заря уже занялась.

— Ратни… Ты хорошая…

— Верно, Ман. Ратни никогда тебя не оставит.

— Мимин, где ты?

— Я здесь, брат, — откликается Чанимин и гладит потное лицо Картимана. — Повторяй за мной, повторяй, братец: «Аллаху-акбар — велик наш господь! Аллаху…»

— О-о, сволочь!

— Что ты?! — Чанимин обвивает рукой шею брата. — Да смилуется над тобой Аллах! Говори же, говори: «Аллаху-акбар — господь велик!» Говори, братец!

Но воля природы сильнее человеческих объятий.

— Лицо… где твое лицо?..

— Вот, вот, братец! Аллаху-акбар! Повтори, братец! Ты у меня герой. Повтори! И Ратни у нас молодчина! С ней будет все в порядке, — положись на меня! Чанимин не станет зря говорить. Скажи, братец, скажи: «Аллаху-акбар!»

— Ратни… красная заря… Мимин… Паиджан… простите… снова море…

Картиман умолкает, дыхание его учащается, а потом обрывается навсегда.

— Аллаху-акбар!.. — кричит Чанимин прямо в ухо умирающему. — Аллаху-акбар!..

Подтягиваются пленные.

— Что с Картиманом, командир?

— Пал смертью храбрых. Аллаху-акбар! — коротко бросает Чанимин и, повернувшись к пленным, говорит по-голландски: — Двое берут убитого, двое — пулемет! И чтоб не тащились, а бежали во весь дух!

Чанимин вооружается трофейным ручным пулеметом из арсенала Косима. И в ту минуту, когда они уже готовы выступить, на небе начинает медленно разгораться заря. В красный цвет окрашивается постепенно небо, верхушки деревьев, земля, лица людей. Петушиного пения не слышно, лишь шелестит в листве утренний ветер, торопясь приласкать все живое. Необычный оранжевый свет разливается на востоке, где над горизонтом обозначились облака, а выше — пронзительно-голубая небесная твердь, иссеченная красными полосами. По мере того как светает, кроваво-красные полосы становятся все бледнее, и наконец из-за горизонта появляется солнце.

— Красная заря, — шепчет капрал Чанимин.

И отдает команду:

— Бегом — марш!

Люди быстро пересекают шоссе, пробираются через рисовое поле к месту сбора, назначенному комвзвода, и еще до наступления утра их уже и след простыл.

Вокруг ни души. Только краснеют на земле пятна запекшейся крови да полыхает красное пламя по другую сторону шоссе — это догорает остов военного грузовика. И небо над ним тоже красное.

3. РАННИЙ ГОСТЬ

Салама и Хасан спят. В хижине, похожей на десятки других хижин «свободного района», наступила тишина. Но не прошло и четверти часа, как Амила проснулась. Ей приснился страшный сон — будто за ней гонится не то шайтан, не то какой-то страшный зверь. Она распрямляется и пристально смотрит на дверь. Уже третий месяц она ждет, что дверь откроется и в дом войдет Сааман. И принесет он на этот раз не какие-то жалкие двадцать рупий, а сразу четыре тысячи, а то и семь тысяч рупий. Но всем известно: чудес на свете не бывает.

Когда Амила грезит наяву, она улыбается или разговаривает сама с собой. Иногда смеется — то тихонько, то громко. Такое происходит с ней все чаще. То она сияет от радости,