Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

их изумлению, на белый свет один за другим были извлечены три комплекта форменной одежды, две пары ботинок, знаки различия — черные треугольные нашивки с латунной единичкой посредине, портупея, поясной ремень, фуражка и многое другое.

Он помнит, как потемнел вдруг лицом Картиман, как повернулся к Сааману и сказал громким шепотом:

— Ты посмотри, братец Аман! Каков гад! Знаешь, сколько убитых ачехцев[57] на его совести?!

— А на Бали — балийцев, — подхватил он тогда. — А Сулавеси? А Борнео? Гад и есть! За пролитую родную кровь нашивки свои получил! Знаешь, в кого ему сегодня прикажут стрелять? Или завтра. В нас же — в своих детей! А ему, выходит, все будет с рук сходить?!

Он опустил голову, задумался, опустили голову и Картиман с Сааманом. Потом вдруг Сааман зашептал:

— Лучше всего убрать его своими руками. Иначе нас всех заколют бамбуковыми копьями.

Сказав это, он быстро взглянул на Картимана. Картиман кивнул. И он, Чанимин, тоже кивнул. Теперь все трое уже новыми глазами посмотрели на отца.

А Паиджана все больше и больше распирала пьяная похвальба.

— Снова произвели! Вот, посмотрите! Даром, все даром выдали! А много вы получили от своих японцев? Да разве от этих коротышек дождешься чего путного?

Испытующе оглядев детей, отец указал на мундир:

— Подарок ее величества королевы — форма-то какая!

Но никто не разделял его восторга. Брезгливая улыбка кривила губы сыновей. И только самый младший — пятилетний Хасан с воодушевлением разглядывал новое обмундирование.

— Тридцать лет тянул лямку у Компании[58]. Думаете, за спасибо служил? Как бы не так! Скоро мне пенсию отвалят, а там хоть целый день сиди сложа руки! Ну и заживем мы тогда — лучше не надо!

— Смотрите-ка, он в форме хейхо. — Отец остановил взгляд на Картимане. — Ну и сколько тебе платили? А штаны-то, штаны какие! Форменные! Жаль только, коротковаты, да еще их корова жевала! Ах ты, японский поросенок, не очень ты что-то раздобрел от ихней кукурузы и улиток! А этот от большого ума в Пета[59] решил записаться. — Он перевел взгляд на него, Чанимина. — Господин бунданчо[60] — так, что ли? Жаль, жаль, что не пришлось тебе переведаться с ачехскими головорезами! Да таких солдат, как вы, на рупию сорок штук покупают! Посмотрел бы я на вас в ачехском лесу — с мечом в правой руке и с винтовкой в левой, да только где уж вам — рванули бы во все лопатки при одном виде ачехских собак! Да ты бы с первой бамбуковой кладки в ручей свалился, вояка!

— А ты, я вижу, выбился у японцев в чиновники?! Девяносто рупий в зубы — и подыхай себе с голоду вместе с другими нищими? — поддевает отец Саамана. — Ну, теперь все пойдет по-другому! Завтра же заберу вас с собой — всех троих в полк запишу! Оденут вас, обуют — все как положено солдатам ее величества. Будьте спокойны! Заживем не хуже людей! Королевская армия уже тут! Компания на старом месте! Чего же нам не жить, ребята?! А жалованье, между прочим, нам обещали выплатить за все время оккупации! Тут не одним десятком тысяч пахнет, поняли?! Считать умеете? То-то же!

Воспоминание угасает. Это вернулись Косим и Ахмад с бидоном, в котором плещется вода. Братья по очереди пьют, доверху наполняют фляги, оставшуюся воду выливают в кожух пулемета. Звезды еще дрожат у них над головами и тают в воздухе. А небо все светлеет, пока наконец не становится светло-голубым.

— Командир…

— Хотел бы я знать, где это вы пропадали, Мад!

— Нас задержали в батальоне, командир. Оповещение для всего первого эшелона. В батальоне есть свежие новости. — Ахмад понижает голос до шепота. — От разведки КПМ[61].

— От военной полиции? Что за новости?

— Получена радиограмма: примерно через полчаса из Джакарты проследует легкий конвой.

Ахмад замолкает, переводя дыхание, потом вдруг спохватывается:

— Рапорт окончен.

— Ладно. Здесь и будем их ждать.

— Хорошо бы они на этот раз догадались прихватить с собой лебедку, — вздыхает Косим.

— Маман, — окликает брата капрал Чанимин.

— Здесь!

— Извести о радиограмме передовое охранение. И скажи, что пулемет мы перенесли на тридцать метров правее дороги. Повтори…

— Слушаюсь. Через тридцать минут ожидается легкий конвой из Джакарты. Огневая точка капрала Чанимина перенесена на тридцать метров правее дороги. Рапорт окончен.

— Рапорт принят. Ступай.

Картиман поправляет винтовку и исчезает в редеющих сумерках.

— Эй, Косим, — окликает Чанимин ходившего за водой бойца. — Как ты думаешь… Чувствует человек, что его убьют? Есть тут какие-нибудь приметы?

— Бывают. Только редко очень.

— А как же Юсуф? — подхватывает Ахмад. — Помните Юсуфа, командир? Юсуф из Депока, тот, у которого отец был китайцем?

— Это которого Дулла подстрелил, когда ребята дурака валяли?

— Он самый, — подтверждает Ахмад, — косенький такой. Вот он точно сам был не свой перед этим. То задумается, то вдруг веселым таким станет, будто с любимой девушкой в первый раз миловался, а то почернеет, как ночь, и петь начнет: «Прощай, моя мать». И вот стали ребята в тот день баловаться — его и подстрелили.

— А еще было с Дираном, — говорит Косим.

— Знаю, знаю, он служил в батальоне Мустафы.

— Да, командир. Так вот перед смертью он будто онемел. Ни разу за весь день рта не раскрыл. Обедал вместе со всеми — и то словечка не вымолвил. Только умял целую пригоршню испанского перца. Подойдет к нему кто-нибудь, чтобы растормошить его или повозиться, он молчком в сторону отходит — и все. А потом под Чибарусой его и садануло осколком мины — всю грудь разворотило. Но не каждый смерть свою чует.

— А еще какие бывают приметы, не знаешь? Может, например, человек ни с того ни с сего из себя выйти? Сам я такого не видел, но ведь все может быть. Верно?

После некоторого молчания подает голос Ахмад:

— Это бывает. Карим перед смертью бросался на всех как собака.

— Карим? Полковой радиотелеграфист? Помню, помню. Отличный был парень! Только я не слышал что приключилось с ним перед смертью.

— Говорили, что он перед смертью злой был как черт. Все ругался, что в телеграммах ни слова нельзя понять, и последними словами честил капрала из шифровального отдела, а потом бросил свой аппарат и пошел спать в казарму. Тут заявился его приятель и стал чистить пистолет. Думал, что тот не заряжен, а в магазине, видно, оставался патрон. В общем, раздался выстрел, пуля пробила Кариму челюсть и застряла в затылке.

— Бедняга!

— Слова сказать не успел. Спал ведь… Только крикнул так: «А-а-а!» Наповал убило.

— Ну, а может все-таки человек чувствовать близкую смерть?

Вопрос остается без ответа.