Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Ты ведь не обижаешься на меня, Маман? А?

Картиман будто не слышит, еще некоторое время молчит, а потом говорит, будто обращаясь к самому себе:

— Мне и в самом деле хотелось бы быть командиром взвода.

— Еще будешь, — утешает брата Чанимин.

— И если бы я погиб командиром взвода…

— Что бы было тогда?

— Кто-нибудь спорол бы мои знаки различия, и ты отвез бы их домой, в Джакарту.

— Конечно.

— И положил бы их в шкаф, под стекло, вместе с моей фотокарточкой. Ты пойми…

— Я понимаю, я все понимаю…

— Люди должны знать, что и наша семья не жалела себя, когда все поднялись, чтобы уничтожить проклятую помойную яму.

— Да-да, конечно.

— Только вот нет у меня никакого звания, — вздыхает Картиман, — я рядовой первого класса — кем был в хейхо, тем и остался. Эх, что об этом сейчас горевать! Не все ли равно, в каком чине умереть за свою страну?! Не в этом же дело!

— Если тебе и впрямь суждено погибнуть, ты умрешь достойной смертью.

На минуту воцаряется молчание. Вдруг Картиман взрывается:

— Ах ты, сволочь! Вот когда наконец я тебя раскусил! На крючок решил подцепить?! Думаешь: «Похвалю его, а он и уши развесит»? Да чего стоят твои красивые слова?! Грош им цена! Грош! Понял?!

— Вот те на! До чего же ты груб, братец! Хоть бы сдерживался немного!

— Не будь ты мне братом, я бы тебя давно пристрелил!

Чанимин хохочет в ответ.

— Винтовка, по-моему, при тебе! — подзуживает он брата. — За чем же дело стало? Да и мне будет приятно, если мою башку прострелит не кто-нибудь, а родной брат! Думаешь, это приятно — быть калекой?! Ни молодой, ни старик — что это за жизнь?! Ни одна баба теперь меня не захочет!

— Хочешь жалкими словами меня пронять? Надоело! По горло сыт — хватит!

— До чего же ты изящно выражаешься, братец!

— У-у, сволочь, — не унимается Картиман.

— Ладно, перестань злиться! Завтра же я попрошу для тебя отпуск. Бери Ратни и уезжай, куда хочешь. Только не обижай жену — кроме тебя, у нее на всем свете никого нет. А теперь хватит болтать. Как-никак мы с тобой в дозоре!

Но Картиман уже не слушает брата.

— Господи, — смиренно произносит он, — дай мне еще раз порадоваться красной заре. Господи, дошло до меня знамение твое. Много у меня грехов, сам знаю, но тебе ведомо больше, чем мне. Не с твоего ли благословения вершатся на земле все грехи. Не одну жизнь я загубил, не одну душу принес в жертву новому народу, который народился на нашей земле по воле твоей. На грехах воздвиг ты этот народ — на наших общих грехах и на грехах наших врагов. Знаю я, что близок мой смертный час…

— Картиман, прекрати! Пожалей себя!

— Может быть, все грехи мои и ничтожны в глазах твоих — ведь ты сам породил наш народ, сам призвал его к жизни. Ведомо тебе также, что в этой войне мы слабая сторона, что мы защищаемся от врагов. И все же никуда мне не деться от грехов моих. Грешен я перед самим собой. Грешен перед людьми. Грешен перед убитыми мною солдатами, которые не донесли до ближних свою любовь, чьи семьи осиротели.

— Хватит тебе, Маман! — умоляющим тоном говорит Чанимин.

Но тот не слушает.

— И когда я предстану перед тобой, — продолжает он, — и ты не соблаговолишь простить создание свое, пусть душа моя навсегда останется запятнана кровью убитых врагов. Но молю тебя — позаботься о Ратни, не оставь бедную сироту. Издалека пришла она сюда вслед за мной, и здесь ты послал мне знамение и предрек смертный час мой, а ведь у Ратни единственная опора — это я. И если грешен я в глазах твоих, пусть останутся заперты для меня врата твои и пусть злым духом стану я бродить по земле.

Он умолкает, потом обращается к Чанимину:

— Братец, не забывай Ратни!..

Ночь редеет. Иссиня-черное небо незаметно становится темно-голубым. И вокруг все тоже становится темно-голубым. Теперь уже можно разглядеть обоих братьев. За плечами у каждого ранец, не отстегивая ремешков, они скинули свои шлемы, и те висят у них за спиной, поверх ранцев. Перед ними стоит допотопный пулемет.

Чанимин поднимается, смотрит по сторонам. Куда подевались Ахмад и Косим, за это время можно было два раза сходить за водой! Ребята как будто надежные, не могли же они перебежать к неприятелю, заблудились, что ли?

Помолчав, он продолжает, словно возражая самому себе:

— Да нет — как они могли заблудиться?! Ахмад лучше меня знает здешние места, да и Косим тоже.

А тем временем Картиман в последний раз обращается к богу:

— Господи, пошли мне еще одну утреннюю зарю, такую, как та, возле мыса Краванг. Пусть не будет передо мною моря — не беда. Великую красоту явил ты мне тогда, но только сейчас я уразумел это!

Чанимин готов поручиться, что никогда еще Картиман не говорил так странно. Он берет брата за руку, усаживает рядом с собой, и вот они уже сидят бок о бок, не говоря ни слова, держась за руки. И тут перед глазами Чанимина встают события, которые произошли три с половиной года назад…

Не успели англичане высадиться на Яве, как повсюду заговорили о НИКА. НИКА, НИКА — это слово поминали все — дети, взрослые, старики, младенцы, еще не умевшие как следует говорить, оно слышалось так же часто, как слово «рис», которого не хватало в те годы. Месяц спустя по Джакарте уже нельзя было спокойно пройти — в любой точке города можно было попасть под обстрел. В то время как раз и вернулся домой их отец капрал Паиджан. Никогда не забыть им этого дня. Он прикатил на грузовике и сразу стал выгружать из кузова свои вещи.

«Эй, вы, — весело закричал он, еще не войдя в дом. — Вот и на нашей улице праздник!»

Они выскочили из дома, из которого за время японской оккупации выветрился чуть ли не весь достаток. Да и о каком достатке могла идти речь?! На опустевших базарах то и дело поднималась стрельба; едва кончились японские облавы, как появились гуркхи и сикхи[56], не дававшие прохода женщинам, а редкие продавцы и покупатели каждую минуту готовы были сцепиться и подозревали друг друга во всех смертных грехах, словно и не были никогда земляками. Потому-то все они — Сааман, Картиман, Салама, Патима, Салами, Хасан, сам Чанимин и мать — разинув рты смотрели на выгружавшееся добро.

— Понимаете вы или нет — я теперь снова капрал! — объявил им отец.

И тут же, к