Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Снова наступает тишина. Всех одолела усталость — нет сил пошевелить языком. Порывами налетает свежий ветер и шумит в листве. Чанимин закрывает глаза. Сердце его рвется на части От дурных предчувствий. От запоздалой жалости к брату. От ненароком вспыхнувшей любви, которая не дает ему покоя. От стыда за невыполненные обещания. От чувства вины перед отцом, капралом колониальной армии Паиджаном, от страданий, которые причиняет ему обезображенное лицо, — дорого обошлась ему та бутылка с горючей смесью в Мадиуне. От тщетных попыток добиться взаимной любви — везде, куда бы ни бросала его судьба. От похоти, ищущей утоления. От всего на свете. Буквально от всего.

— Почему вы об этом спрашиваете, командир? — первым нарушает молчание Косим.

— Да просто так.

— Может, с кем другим, а с нами ничего не случится, командир, — говорит Ахмад. — Мы только тогда задаем им трепку, когда они зазеваются, а стоит им перейти в наступление — и нас будто ветром сдуло. Все мы целехонькими доберемся до самого Танджунгприока[62], вот увидите!

— Дай-то бог.

— А что это вы, командир, вдруг забеспокоились?

Разговор снова обрывается. И тогда молодому капралу становится страшно. Страшно при мысли о смерти. По телу пробегают мурашки, он снова закрывает глаза и так сидит неподвижно. Воображение рисует ему приметы конца — остановившееся дыхание, полуоткрытый рот, запекшаяся кровь, потускневший, мутный взгляд. И тут же возникает перед глазами младший брат Картиман.

Но вот Картиман вернулся, живой, и рапортует об исполнении приказа. Чанимин успокаивается было но тут до него доносится шепот Картимана:

— Братец, попрощайся при случае за меня с матушкой и с Аманом. Ну и, конечно с Амой, Имой, Мими и Хасаном. Что до Ратни, то об одном тебя прошу: береги ее. Если я в чем виноват перед тобой, прости меня, а я тебя прощаю. Можешь не верить мне, а только чую я, что близок мой конец.

Чанимин чувствует себя бессильным перед нахлынувшими на него чувствами. Он не может вымолвить ни слова и только сжимает руку Картимана. Как тяготит его сейчас армейский устав, которому нет никакого дела до кровного родства, как мешает и их уговор с Картиманом, — Чанимин всегда пользовался им, чтобы держать в узде младшего брата. Мысли одна за другой лезут в голову Чанимину, и кажется, им не будет конца.

Но вдруг мыслей как не бывало. Издалека доносится гулкий выстрел карабина.

— Бандиты, — говорит Ахмад.

— Это не наше дело, — отвечает Чанимин, выпуская руку младшего брата, — пусть этим занимается военная полиция.

Снова наступает тишина, но через несколько минут где-то в отдалении завязывается отчаянная перестрелка. Слышатся автоматные очереди и взрывы гранат. Бойцы Чанимина прислушиваются к бою, ничем не обнаруживая себя.

И Чанимин снова погружается в воспоминания.

— Вот ты… ты должен стать солдатом, — заявил отец Сааману, — Компании нужно много солдат.

Сааман промолчал.

— Только не придуривайся, ясно! И ты тоже запишешься в солдаты. — Теперь он ткнул пальцем в Чанимина, и Чанимин закивал в ответ.

Затем отец ткнул пальцем в Картимана:

— И ты!

Картиман, как и положено, не удержался и стукнул кулаком по столу, так что вся разложенная на нем амуниция подпрыгнула вверх.

— Хочешь, служи сам, пока тебе кишки не выпустили, — крикнул он, убежал в заднюю комнату и заперся.

Отец неверными шагами бросился за ним и принялся колотить в дверь сапогами, а они с Сааманом как могли старались успокоить вошедшего в раж капрала.

— Картиман! — ревел Паиджан. — Открывай, сукин сын! С бандитами решил спутаться? Отца родного зарезать?! Ну погоди, сынок! Прогуляемся с тобой до батальона, там из тебя жилы вытянут, слышишь?

Чанимин помнит, как вцепился тогда в отца обеими руками, как уговаривал:

— Отец, отец, не шуми! У наших ребят свои законы. Не забывай, куда ты приехал! Попридержи язык, а то хуже будет! Нагрянет летучий отряд, и всех нас переколют пиками!

Сааман, бледный как смерть, подскочил к Паиджану и зажал ему рукой рот: в любую минуту мог появиться отряд, и попробуй тогда оправдайся. Всех переколют, даже малышей!

В конце концов Паиджан утихомирился и сыновья увели его в переднюю комнату.

— Не волнуйся, отец, — старался Чанимин заговорить зубы отцу, — Картиман непременно подпишет контракт.

— Вы все должны записаться в армию. Я свой долг уже выполнил. Теперь твоя очередь, Аман! И твоя, Мимин! И Мамана! Мы все переберемся отсюда в казармы! — Лицо Паиджана налилось кровью от выпитого виски.

— Ну, конечно, отец! Будь спокоен! — поддакивал ему Сааман. — Мы только об этом и мечтаем. А ты, оказывается, давно уже служишь…

— Тридцать лет! Тридцать лет — не хвост собачий! Скоро на отдых! Будем жить припеваючи! Даешь компенсацию!

— Вот именно — припеваючи! — вторил отцу Сааман. — Даешь компенсацию! Выпьем!

— Ура! Пить так пить! Где бутылка?! Даешь пенсию! Ура! Ачехцам — капут! Япошкам — капут! В казармах одни дураки не пьют! Ура!

Чанимин помнит, что и Сааман, и сам он тоже кричали «ура».

— Ура! Даешь пенсию! Все на фронт! С капралом Паиджаном шутки плохи! — Паиджан все больше багровел.

Сестры и маленький Хасан забились в угол от страха и отвращения.

— Даешь пенсию! — словно заклинание, без конца повторял Паиджан. Вдруг его лихорадочно блестевшие глаза остановились на Саамане, который успел завоевать его доверие. — Ты тоже — в солдаты.

Сааман кивнул:

— Разумеется, это дело решенное.

Паиджан расхохотался, показав свои желтые зубы. «Голландцы нас не выдадут, ребята! Ура! Где виски? А ну-ка еще по глоточку!»

Сааман взял стакан, наполнил его до краев и стал вливать в рот отцу. Паиджан не зря прослужил тридцать лет — несколько жадных глотков — и в стакане не осталось ни капли.

Какое-то время он еще пошумел, потом голос его начал слабеть, движения становились все более вялыми, и он рухнул в конце концов на пол. Он лежал, не в силах пошевельнуться, но никто из домашних даже не подошел к нему: капрал Паиджан получил полную возможность насладиться высшим для него блаженством.

— Компенсация… Пора и отдохнуть… Ура… — еще бормотал он заплетающимся языком.

Воспоминания Чанимина прерывает возглас у него за спиной:

— Ах, дьявол! Я же вляпался в буйволиный помет!

Раздается взрыв смеха и снова замолкает. Через несколько минут взойдет солнце. Чанимин тяжело вздыхает…

Капрал Паиджан так и остался лежать на полу. Извергнув из себя поистине царский паек ее величества, он уснул, словно дитя, и не заметил, как наступила ночь. Не пришел он в себя и тогда, когда Сааман, осторожно приподняв голову верного слуги голландской короны, вливал ему в рот новые и новые порции виски. Потом они втроем отнесли его под мост, к реке Чиливунг.