Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

class="p1">— Знаешь, вот, как тебя, всех их вижу — братца Амана, Аму, Иму, Мими, Хасана. Ама стала уже совсем взрослая. Когда мы уходили из дому, ей только что исполнилось шестнадцать, а сейчас уже двадцатый год пошел. Может, уже и замуж вышла. Девятнадцать лет — самое время.

Помолчав, он произносит:

— Пусть бог пошлет ей хорошего мужа, такого, как она сама.

— Да, — откликается Чанимин. — Салама славная девчонка. Вот уж кого бог красотой не обидел — так это ее! Взгляну на нее, бывало, и удивляюсь — неужели это моя сестра такая красивая! Одна беда — глаза у нее вечно на мокром месте. А уж если расплачется, ни одному мужчине не устоять перед ней. И в чем тут секрет — не пойму.

— Однажды я отхлестал ее по лицу.

— Какая же ты скотина, Маман!

— Твоя правда. Это я здесь стал скотиной, — говорит Картиман и продолжает упавшим голосом: — Братец Мимин, вот я опять словно живого увидел Амана: будто смотрит он на меня, да так спокойно, внимательно. А может, он и в самом деле думает сейчас обо мне? И опять все, что было, вижу. Не разобраться, не разобраться мне во всем этом. Хоть бы смерть скорее пришла!

— Опять ты за свое?! Прислушайся-ка лучше!

— А что мне слушать?

— Тихо как на шоссе. Ни грузовиков, ни танков, ни танкеток. И конвоя нет! Слышишь, как тихо? Неоткуда прийти твоей смерти, неоткуда, и все тут. И будешь ты жить шестьдесят лет. Что было, то было — забудь об этом. Лучше о женушке своей подумай. Ведь она доброго слова от тебя не дождется. Подобрал сироту в Мадиуне, потащил с собой в самое пекло, так уж будь с ней поласковее, что ли…

— Не знаю, Мимин, ничего не знаю. Не до жены мне сейчас. Видения вконец замучили, никак от них не избавлюсь. А видения, говорят, перед смертью бывают. То одно примерещится, то другое: будто кто рисует передо мной картину за картиной. Если меня убьют, ты позаботься о Ратни. Она женщина хорошая, верная. Одна на всем свете. Жаль ее очень! А не взял бы я ее с собой, ей сейчас еще хуже было бы.

— Ну, ладно, хватит тебе.

— Что ладно?! — опять закипает Картиман. — А если не могу я от этого избавиться?! Думаешь, приятно, когда тебе кажется, что ты сходишь с ума?! Вот увидишь — я умру до восхода солнца! Вот увидишь — помяни мое слово!

— Глупости все это!

— Для тебя — глупости! Бред сумасшедшего! А я знаю, что так все и будет! Вот скажи — почему меня гложет тоска? И отец из головы не идет. Только и думаю — как бы встретиться с ним и прощения у него попросить. Подумать только — прощения! Попросить прощения, и весь разговор! А знаешь, почему это? Я знаю! Это смерть мне знак подает. Рукой меня за сердце трогает.

Чанимин не мешает брату изливать душу.

— А тоска меня гложет, потому что смерть близко. Помнишь мыс Краванг[53], когда взошло солнце и паруса заблестели на лодках, словно серебряные, а волны не спеша перекатывались и сверкали на солнце — голубые, голубые, как небо! Стоит мне вспомнить этот мыс на заре — такая тоска одолевает! Мы с тобой там были в дозоре. Помнишь — голландцы хотели высадить свой десант, и нашу роту срочно отправили к тому мысу. Ну, не мог же ты такое забыть!

Картиман словно силится припомнить что-то и потом устало продолжает:

— До сих пор помню, как в тот день занялась заря, как заалело небо и зыбь на море тоже стала красного цвета. Только в то время мне было на все наплевать — и на море, и на зарю, и на солнце. А вдалеке на востоке виднелась еще полоска мыса и кокосовые пальмы можно было различить. Подваливающие к берегу лодки тоже были красными. Почти как кровь. Только теперь я понял, как это было красиво! Почему так поздно? Почему, братец Мимин?

Он примолкает, дожидаясь ответа, но Чанимин словно воды в рот набрал, и Картиман уже зло продолжает:

— А! Где тебе понять! Ты говоришь, что я скот — я и есть скот, но я понимаю красоту! Вон когда это было, а я все помню! А ты человек благородный, но красоты не можешь понять!

Чанимин по-прежнему молчит.

— Да, пока жив буду, не забуду этого мыса! И место ведь было гиблое — комары, крокодилы, а какая красота! Море, небо, паруса — все было красным в то утро. И кровь тоже красная. Только у клопов кровь белая. И вот теперь так хочется увидеть снова всю эту красоту: красное побережье, красное море, красное небо и красные паруса. И зарю, красную, как кровь.

— Может быть, ты болен, Маман?

— Болен? Нет, я здоров. Так же здоров, как и ты, а то и поздоровее тебя.

— Может, тебе надо отдохнуть?

— Может быть… — неожиданно соглашается Картиман.

— Я могу подать рапорт комвзвода, чтобы тебя откомандировали в бригаду в Пурвакарту. Там всегда хорошая погода, особенно если тебя пошлют в Плеред[54].

Картиман растроган.

— Смотри-ка, ты вдруг пожалел меня?! — прочувствованно говорит он.

— Что правда, то правда — я никогда не давал тебе спуску, Маман. Ни с кого так строго не спрашивал, как с тебя. Прости меня. Тебе, наверное, и в самом деле нужен отдых. Нельзя так долго воевать. Один Мадиун чего тебе стоил! И когда гнали коммунистов от Мадиуна на север, почти до самого Кудуса, ты тоже не щадил себя! Да и куда было деться, если нашему взводу приходилось отдуваться за всех? А пока мы добрались от Пурвакарты до здешних мест, ты был в деле чуть ли не двадцать раз.

Братья садятся, прислонившись к стволу огромного дерева; издали их теперь совсем не видно.

— Думаешь, мне позволят передохнуть? — с надеждой спрашивает Картиман.

— Не сомневайся. Комвзвода мне доверяет.

— Каким ты стал добрым вдруг, братец Мимин, словно тебя подменили.

— Да, все это время я держал тебя в черном теле, — печально говорит Чанимин. — Туго тебе из-за меня приходилось. Не попади ты в мое отделение, кто знает, может быть, получил бы уже нашивки капрала. Да что капрала! Разве ты не служил в хейхо[55], разве не сражался в чужих землях? Давно уже сержантом мог стать, а то и старшим сержантом. Я же нарочно не давал тебе ходу. И хочешь знать — почему?

Картиман что-то бормочет в ответ.

— Ты должен знать это, Маман. Просто я не хотел, чтобы остальные бойцы языками трепали про нас — вот и все.

Наступает молчание. Чанимин придвигается к