Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

какой-то день я поругался с мамой, поссорился, хлопнул дверью… Податься было некуда, я вдруг вспомнил про Бутово, про заведующую (назовём её Ольгой Ивановной), и отправился туда, веря, что меня примут, утешат. В самом, деле накормили ужином, уложили спать, и внучка Саша мелькала тут же. Утром Ольга Ивановна отвела меня в какой-то сарай, пол которого сплошь завален книгами. Бросили мне матрас, сказали: "Поройся, может, найдёшь, что почитать. Я порылся и напал на странные, старые, ещё в ярких переплётах книжки, — полное собрание А.Чехова, ещё "Огоньковское", нелепое. Выбрав с десяток, я устроился на матрасе, стал читать. Начал с Антоши Чехонте, с карикатур и подписей под ними. Потешался и хохотал, душа моя отмякала. Потом перешел на рассказы серьёзные, тоже смешные, с уморительными чеховскими фамилиями и смешными ситуациями. Чехов, Чехов! Никогда не читал столько и такого Чехова… День проходил, а я всё читал и читал. Ольга Ивановна навещала меня, звала обедать, я тут же усаживал её, читал ей что-то, необходимо было поделиться… Так прошёл день, вечером меня перевели в дом (мне нужен был свет), дали раскладушку. Я утащил с собой сколько-то томов, продолжал читать полночи, потешался. На другой день всё продолжилось. Три дня я сидел в этом Бутове, не решался позвонить домой, напролёт, том за томом читал Чехова.

Я добрался до пьес, и, помню, с особым интересом прочитал их. Мне было пятнадцать лет, я уже писал стихи и пробовал — первые рассказики, я мечтал, что буду только писателем. Мне хотелось отыскать секрет: как это люди пишут. У них получается, да ещё так ловко, — одно удовольствие, а что я-то? Всю жизнь я не расставался с Чеховым, читал его, смотрел, сам писал о нём, но тот первый урок, эти тома, прочитанные насквозь, моё впечатление, радость открытия незабываемы.

Конечно, Чехов — никакой не смешной, не юмористический писатель. Просто он никогда не теряет чувства юмора. Он суровый и строгий. Знает жизнь глубоко и широко. Видит людей насквозь и судит строго, и понимает всё, как хороший доктор. Он не жалостлив, не ласков. Как апостол, он судит человека по делам его. Фальшь и ложь главные грехи для него. Он не прощает коварства и глупости женщин. Он верит в лучшее будущее и учит работать для него. Вместе с тем он печален.

Чехов, я полагаю, устал писать свои замечательные повести последних лет, подобные маленьким романам. Он всегда мечтал написать роман, не признаваясь себе, что нашел не худшую форму: краткую повесть. Но взявшись за пьесы, не мог не понять, что каждая пьеса стоит романа, да и есть роман, только иного рода. Впрочем, ещё ранее, написав самую первую пьесу, он закодировал в ней всю свою будущую драматургию. Тайна.

А Бунин, может быть, ещё более чем Чехов, меня увлекал, поражал. Но это случилось позже. Он повлиял на меня не просто как на читателя, у меня с ним сложились просто-таки личные отношения. Я мало знал и читал его в юности, — его книг физически не было ни в библиотеках, ни в магазинах. Эмигрант, он всё оставался у нас под запретом. Потом я вдруг открыл его, прямо сошел с ума от его рассказов, "Солнечного удара", "Легкого дыхания", "Чистого понедельника". Эти вещи сражают, валят наповал. Однажды в Ялте, в доме Чехова мне рассказали, как молодой Бунин гостил там зимой, работал, ожидал уехавшего за границу Чехова. Вдруг я так вжился в эту ситуацию, так проникся, что сам, будто Бунин, ощутил себя на его месте. Впечатление было столь сильное, что я написал рассказ "Бунин в Ялте", — он прозвучал, имел успех. Позже я окончательно погрузился в Бунина, нашел всё, что можно было, — в частности книжку Бобореко, биографа Ивана Алексеевича.

Мы учились в Литинституте с Юрой Казаковым, в молодые годы случайно открыв для себя Бунина, я и его заразил своим восторгом, он говорил, что хотел бы написать книгу о Бунине. К сожалению, он ушел, не успев этого. А я тоже мечтал написать о Бунине, всем, всем, всему миру рассказать о нём!.. Кончилось тем, что всё-таки в 2000 году в ЖЗЛ издали мою книгу. Бунин ослепительный писатель, подлинный поэт прозы, мастер, каких мало. Почти каждый рассказ его — шедевр, незабываемый перл. Это своё восхищение перед ним мне и хотелось, прежде всего, передать в этой книжке.

Оба эти гения — Чехов и Бунин — наше национальное богатство, сокровище, которое надо знать, изучать, черпать оттуда красоту мысли, великолепные картины прошлого: людей, любовь, страсти, самою смерть. Как только мы забываем о них, не обращаемся к ним, не перечитываем, так сами себя обкрадываем, теряем многое, что совсем рядом, доступно, только руку протянуть.

Извините, если кого обидел.

19 января 2009

История про Ирину и Михаила Гробманов

Собственно, это разговоры с Ириной и Михаилом Гробманами в марте 1998 года по порводу журнала "Зеркало", который они издавали. Мне, если честно говорить, было не очень интересно говорить про журнал, а было интересно про повадки людей, что жили и живут в этой стране и действуют в этой сфере. Впрочем, это довольно сложно обяснить — такая тонкая материя, как запах эмиграции. Он везде разный и всегда странный.

— Самый первый вопрос — историографический. Как, собственно, возник журнал?

— Сначала возник не журнал, а газета. В 1990 году мы издавали газету под названием "Знак времени". То есть, сначала — "Бег времени", которая был подготовкой к уже следующему изданию. Это было приложение к ежедневной газете "Наша страна", но по сути это уже тогда было автономным изданием.

Это было начало нашего приезда сюда, со всей спецификой. Так что часть людей, покупавших газету, сразу после покупки выкидывали наше приложение-вкладыш, а часть поступала наоборот.

"Знак времени" был достаточно идеологической газетой, потому что нам с самого начала надо было отделить себя от другой публики. Разброд в то время был совершенно невероятный. И "Знак времени" отчасти явился родоначальником многих рубрик, которые разбрелись теперь по многим газетам. В 1991 году это было двенадцать полос раз в неделю, а раз в месяц — тридцать две, формата А3.

В общем, это была газета, посвящённая культуре и искусству. Даже в большей степени культуре. Но мы не печатали оригинальных текстов. Мы печатали статьи и эссеистику, но не художественную прозу и не поэзию. Многие наши соотечественники начинали именно у нас.

В таком виде это просуществовало примерно два года. Это было такое